«Только один милиционер привел нас 12 человек в политбюро уездного города Демидова. Хотя мы были уже арестованы, на каковых в прежнее время смотрели, как на опасных зверей, но один милиционер, да и то не все время находился с нами, а по дороге заходил по своим делам. Из этого видно, что нас не считают за каких-то преступников, которых надо строго охранять, а было полное доверие, что мы никуда не разбежимся. Да и в самом деле, что мы преступного сделали? А если нас и арестовали, так ведь могут же ошибаться люди, делающие аресты…
3 ноября около 12 часов дня мы были уже в политбюро. Коридор в доме на набережной реки Гобзы, где сказали нам постоять, был очень маленький и уже до нас переполнен людьми. Мы же 12 человек еле втиснулись. Там были такие же люди, как мы, 14 человек Свистовической волости. В этом маленьком коридорчике, битком набитом людьми, надо было еще давать проходы в три разные стороны. Проходившие, вернее пролезавшие, работники политбюро ругали нас, мешавшим им проходить, такими страшно нехорошими, нецензурными словами, что просто коробило от этой грязной ругани. Да теперь и вообще стали страшно ругаться в «свободной» России, при устройстве «равенства и братства». Не диковинка слышать дикую ругань в «Мать!», в «Христа!», в «Бога!» и во все доброе и святое… «У-у, навилось сколько святых чертей! Отвернись хоть немного, апостолы!.. Дай пройти, поганое мясо!..» И тут же добавлялась скверная ругань. Один из пролазивших среди нас, прижавшихся к стенке, был Ершов, арестовавший нас в доме и делавший обыск. Проходя мимо меня, он поздоровался, дав мне руку, и сказал: «Вы вот все (12 человек) в полном смысле «толстовцы», а вот эти (указав на Свистовических) далеко не похожи». С этими словами он ушел. А я стал всматриваться в этих, не похожих на «толстовцев», людей, и сколько я не смотрел, наружных признаков не было, по которым можно было бы определить духовную жизнь людей… Должно быть, надоело работникам политбюро протискиваться в тесном коридоре и ругаться, и они распорядились отправить нас в милицию. Поручили опять же одному милиционеру: «Веди эту сволочь, а вечером мы их опять спросим. Мы им покажем их святость!..» Нас поместили в пустой зал городской милиции: большое холодное помещение, окна без решеток, где мы свободно разместились. Строгого надзора не было, и некоторые выходили на базарную площадь, бывшую рядом. Я никуда не выходил, а стал интересоваться, что за арестованные эти 14 человек. Они рассказали, что пришли на работу в комтруд, как приходили и раньше, но теперь вместо того, поставить на работу, их отправили в политбюро. Через некоторое время к нам был впущен еще человек, крестьянин Свистовической волости, деревни Паньково, Фрол Ипатьев, 40 с лишним лет. Мы скоро знакомимся, начинаются расспросы, кто за что арестован. Я говорю: «Мы арестованы за отказ от военной службы; а ты за что, столько имея лет?» И он в коротких словах рассказал, что арестовали его как-будто за невыполнение продовольственной разверстки и невыполнение гужевой повинности. Он и раньше был арестован политбюро и подвергался там ужасным побоям, но потом его отпустили. Теперь он снова арестован и вместе с нами предстанет перед «правосудием». Рассказывая, он ужасно волнуется. Попросил у меня Евангелие и, читая, стал там находить места, где говорится, что «настанет последнее время, что в это последнее время придет Сын Человеческий. И что перед последним временем будут войны, возненавидит брат брата, разделится отец с сыном, и дочь с матерью; и враги человеку домашние его; и охладеет любовь в людях» и т.д. Все это он и читал, и говорил с таким волнением, что с одного текста быстро переходил на другой. Он хотел что-то сказать, чтобы мы поняли его и успокоились относительно предстоящих трудных переживаний. «Разве можно тяготиться тем, что с нами может быть… Ведь все это Христос, наш великий Учитель жизни предвидел и неоднократно говорил своим ученикам; и пророков гнали, и вас будут гнать за имя мое!..» Он закрывал книгу и начинал так говорить и утешать нас, и вместе с тем и себя… Все это: и рассказ Ф. Ипатьева, и грубое отношение с нами в коридоре политбюро давало знать, что с нами скоро случится что-то страшное, к перенесению которого надо быть готовым и запасаться терпением; и как-то невольно проходила дрожь по телу… Тело трепетало и боялось страданий… Я начинаю глубоко вдумываться и взвешивать. Я думал о той великой идее человеколюбия, на путь которой я хочу встать. Я уже нисколько не сомневаюсь в истинности этой идеи, и не это заставляет меня беспокоиться, а мои сегодняшние дела, в которых, думаю, еще много есть плохого. И не страшно будет принять страдания за дела этой великой идеи, за дела любви к людям; но не хорошо будет терпеть, если видишь за собой дурные дела. Мысли одна за другой так и текут, так и беспокоят, время так и идет. Наступил вечер, тот вечер, в который может быть придется дать отчет в своих стремлениях к лучшей, разумной жизни. В нашей комнате стало уже совсем темно. Видно, свет не разрешался, или, скорее всего, не было керосина. Мы ощупью ходили в дверь из комнаты, но так как ходить в темноте было уже невозможно, то мы расположились на полу лежать. И в таком положении нас застал окрик милиционера: «Десять человек собирайся в политбюро!» Вызывают не по фамилии, а почему-то лишь 10 человек. Из тех 14 человек никто не трогался; мы были у самой двери, поэтому и предстояло нам идти. Мы все 12 человек встали, взяли свои мешочки с сухарями и стали выходить. Мне почему-то хотелось, чтобы мы все 12 человек пошли одновременно, но милиционер, выпуская нас из двери по одному, отсчитал 10 человек и закрыл дверь. Я стал просить его пропустить еще двоих наших, так как мы 12 человек с одной местности одновременно арестованы и хотим, чтобы на допрос пошли все вместе. Но милиционер был неумолим. «Раз требуют 10, я и должен отправить только 10». Так и остались два моих родных брата Петр и Тимофей. Как нехорошо было разлучаться, но что делать, когда нельзя иначе… Пошли мы опять в сопровождении одного же  милиционера через темную базарную площадь и темную набережную к этому учреждению около дома, занимаемому политбюро. Нас встретил один из работников политбюро веселым хохотом: «А-а! Это апостолы! Святые люди! Веди-ка, веди, мы им покажем их святость! Они по-другому будут проповедовать Царство Божие!» Такие приветствия заставляют волноваться и думать: «Великий Боже! Достанет ли сил перенести все предстоящее с терпением?» Но долго не давал я задерживаться подобной мысли, а сейчас же вспоминал евангельские слова: «Пророков гнали и вас будут гнать. Мир возненавидит вас. Претерпевший до конца, спасется. Да и кто не подвергался гонению, если начинал стремиться к разумной жизни?Убивали их учеников и последователей. Сколько было мучеников в первые века христианства, сколько было мучеников, когда христианство было извращено? Да и в наше время достаточно мучеников, стремящихся осуществить добрую жизнь. Не прошло еще года как расстреляли восемь человек, в том числе и моего двоюродного брата Семена Драгуновского. Только за то расстреляли, что они отказались от ужасного дела – убийства таких же людей на войне. А я разве изменник совести, что не могу перенести пыток? Нет! Я не хочу и не могу  изменить своему разуму, своей совести, своей душе, своему Христу, своему Богу! Я живу этим Богом! А если живу им, то и он поддержит меня в трудное время и избавит от всякой трусости. А потому, не надо отчаиваться, а молиться этому Богу, как молился Христос перед казнью». И я молился… И молитва моя имела силу… Во время молитвы я видел Христа, переносившего плевание и удары по лицу, и бичевание. Я видел Христа, несущего на своих плечах крест на Голгофу. Я вижу его кресте прибитого и на кресте умершего. При этой молитве выступают слезы, слезы умиления, слезы какой-то тревожной радости. Чувствуешь и боль за предстоящее, а вместе с тем и какое-то душевное облегчение. При этом возвышенном чувстве в душе не остается никакого зла, никакой обиды на тех, кто собирается мучить мое тело, и хочется ничем не оскорбить их, чувствуешь любовь к ним и сожаление. Чувствуешь страдающего Христа и все-таки любящего всех, и разбойника, раскаивающегося в своих дурных делах, и тех мучителей, которые от непонимания пригвоздили его к кресту, и слова: «Отче, прости им, ибо не знают, что делают!»
С этими мыслями я вошел в знакомый уже нам маленький коридор. Я за себя уже успокоился, но только волновался за других: как то они? Хватит ли душевных сил и терпения? Может быть эта мысль напрасная? Но что делать, если она невольно приходила мне… В коридоре было темно, разве только по времени открывалась дверь в одну их трех комнат, откуда на несколько секунд лился электрический свет. Мы сидели молча, погруженные каждый в свои мысли. Всем предчувствовалось что-то нехорошее… Общую тишину нарушали частые вздохи и шмыгавшие из одной двери в другую работники политбюро. Все они были заняты приготовлением к нашему допросу. Милиционер, приведший нас, сидит тут же на стуле.
«Поляков Игнат!» Я немного вздрогнул, когда услышал первый вызов на допрос. Учащенно застучало сердце в груди, и мысленно я перенесся в комнату допросов. Может ли перенести все трудности этот молодой Поляков? Долго думать не пришлось. С вызванным Поляковым что-то поговорили и выслали его обратно. За ним вышел один из работников политбюро и в открытую дверь крикнули: «Драгуновский Яков!» Я пошел за зовущим в зал, освещенный электрическим светом. Но здесь не остановились, а прошли в дверь направо в маленькую комнату, которая была около четырех аршин ширины и около трех саженей длины, с одним окном в узком простенке. Перед окном стол, за которым два человека сидели и трое стояли, в том числе и мальчик небольшого роста. (После про этого мальчика рассказывали, что он научен страшным ругательствам и всем гадостям, каким только может научиться человек в это кошмарное время, и уже расстреливал людей). Сидящих за столом я узнал обоих. Один Шуруев, приезжавший в августе с отрядом солдат в нашу деревню за маслом, наряд которого мы тогда не выполнили. Он тогда много и сильно кричал, угрожая расстрелом, но расстались мы все-таки хорошо. Второй – Парфенов, бывший заведующим уездным отделом здравоохранения, знакомый мне еще с уездного съезда. Теперь он был уже за следователя; писал протоколы, положивши больную в ступне ногу на два стула, а два костыля его стояли тут же у стены. Когда я вошел, мне предложили сесть на стул в конце стола. Теперь я был совершенно спокоен: спокойно вошел, спокойно сел на предложенный стул и спокойно отвечал на задаваемые вопросы. Прекратилось учащенное сердцебиение и не один мускул не дрогнул. Парфенов взял лист бумаги, на котором с одной стороны было напечатано: «Протокол обвиняемого», а дальше следуют вопросы: «Где родился, холост или женат, был ли судим» и т.д., словом, была подробная так называемая «анкета», которую «необходимо заполнить» при первом знакомстве с обвиняемым. Анкетные вопросы задавались мягко и заполняли ее скоро. После последнего вопроса: «Был ли под судом или следствием?» начиналось обвинение. Здесь уже шло не так гладко, как при заполнении анкеты: много задавалось вопросов, много сыпалось ругательств, угрожали губчекой, расстрелом и всем, всем, что только мог выдумать ум человеческий. 
«Ты когда заразился Толстым?» - спрашивает следователь. «Я давно хочу быть человеком, не желающим и не делающим никому зла» - ответил я. «Давно?! А при Николае, небось, служил?!» «Да, служил! Но что поделать, что тогда я служил не за совесть, а за страх. И хотя на фронте пришлось быть, но врагов, которых мне приказывали убивать, я все-таки не видел. Наоборот, когда приходилось видеть немцев, я испытывал к ним жалость и пробуждающуюся любовь. И не только не убивать, а мне хотелось их обнять, как братьев, мне хотелось помочь им чем-нибудь». «Ну, пой песни, прикидывайся святым! Говори, сколько месяцев был на фронте? Да отвечай кратко, не разводи свои басни».
- Семь месяцев.
- Когда оставил позицию?
- 23 июня 1915 года.
- Каким образом оставил?
- Так оставил, попал в лазарет. (Говорить же о том, что я сам себя ранил, не хотелось, и вопрос этот больше не возобновляли, почему мне легко было умолчать). 
- А потом до революции где ты был?
- До февральской революции так скитался в тылу, немного дезертировал, а до октябрьской был дома.
- Почему же ты тогда не отказывался, а так болтался?
- Не было такого сознания, а к тому же и страх еще меня одолевал.
- А теперь разве не одолевает?
- Да, теперь я повинуюсь совести.
- Что значит совести, где она у тебя сидит?
- Совесть не только у меня, но и у вас есть. И если мы живем сколько-нибудь доброй жизнью, то благодаря тому, что люди все-таки прислушиваются к голосу этой совести.
- Ну довольно тебе чушь молоть! Теперь скажи: когда ты познал это учение?
- Я начал познавать на позиции в мае и июне 1915 года. С течением времени стал узнавать больше и больше. После февральской революции, когда началось свободное издательство ранее запрещенных произведений Толстого, вот тогда я начал узнавать о разумной жизни. Во мне и так была чуткая душа, а тут еще встретился через книги с великой душой. Представьте себе, я никогда не слыхал, что есть люди, которые не едят мяса. В первый раз прочитав маленькую брошюру Толстого «Первая ступень», я сразу бросил употреблять в пищу мясо. И теперь знаю, что не только потому я не могу есть мясо, что про это сказал Толстой, а просто по своему внутреннему чувству не могу и мысли допустить, что мясо можно есть. И животных то я никогда не убивал, за исключением одной только курицы, про которую во весь свой век не забуду.
- Как же ты мяса не ешь, а шубу носишь?
- Ношение шубы я не оправдываю. Действительно, делаю не по совести. Из этого видно, что я еще грешный человек и не нашел еще способа, чтобы заменить шубу в зимнее время.
- Тогда ваше учение какое-то непонятное: то жить по совести, то немножечко можно увернуться от совести. Поэтому и перед нами ты говоришь так, а живешь по-другому.
- Да, во мне еще много нехорошего, которое не нужно бы делать, но по своей человеческой слабости, по своему недомыслию делаю.
- Тогда ты нам скажи: у вас есть что-нибудь определенное к чему вы, толстовцы, стремитесь?
- Да, есть. Это Бог, а к нему разные пути, по которым люди идут. И отдельно у каждого человека есть свой крест, который он и несет. Вот почему и бывает так, что один живет более по совести, другой менее. Совершенных людей нет, но главное, надо делать больше добра и держаться дальше от зла, увеличивать в себе любовь к людям, не делать другому того, чего себе не желаешь.
- Ну, довольно! Теперь скажи: твой год был призван в ряды красной армии?
- Нет, не был.
- Зачем же ты, дурак,  отказываешься от военной службы, когда тебя никуда и не спрашивают?
- Я полагал, что скоро могут призвать, а потому заблаговременно подал заявление в суд.
 - Заблаговременно! Вот как посидишь в тюрьме, тогда узнаешь свое «заблаговременно»!
- Да ведь, по правде сказать, вам не угодишь, - сказал я. То я не угодил, что стал отказываться от военной службы, когда меня и не думали спрашивать; то мои братья не угодили, отказываются, когда их заставляют сейчас идти воевать! Когда же по вашему надо отказываться от ужасных дел?
- Теперь война не такая, как при царе Николае была: тогда защищали капиталистов, а теперь мы должны защищать свои права на землю, на фабрики и на управление страной. Поэтому и отказываться от завоевание таких прав преступно! Признаешь себя в этом виновным?
- Нет, не признаю.
- А почему не признаешь?
- Потому, что завоевывать права, стало быть, идти убивать людей, а всякое убийство есть самое величайшее зло в мире. Я давно уже чувствую в душе, что не могу делать это ужасное дело, убивать людей. И кто бы мне ни приказывал: царь Николай, Керенский или Ленин, я все равно не могу и не буду это делать.
- Стало быть, ты всякую власть считаешь насилием?
- Совершенно верно, - говорю я.
- И в советской власти ты не замечаешь никаких хороших стремлений?
- Хороших стремлений я замечаю очень много, но не таким путем это все достигается. Для осуществления таких великих идей устарелый прием насилия не годится. Да разве и не понятно, что хорошее, доброе дело надо и делать хорошо, а, плохо делавши, разве может из этого выйти что-нибудь хорошее? Дорогие друзья, - продолжал я, - где ваши прекрасные лозунги, которые были написаны на знамени 1917 года: «Долой войну! Долой смертную казнь и всякое насилие! Да здравствует равенство и братство!»? Ведь теперь этих прекрасных лозунгов и в помине нет, они давно запачканы кровью. Людей же, которые хотят осуществить эти великие идеи на деле, считают какими-то врагами; преследуют их, сажают в тюрьмы и даже расстреливают.
- А ты знаешь, дурная твоя башка, что не вечно ведь будет продолжаться война, а лишь только до тех пор, пока сотрем с лица земли всех буржуев и паразитов, тогда и наступит царство социализма, и войны уже не будет.
- Да, но представьте, - продолжал я, - что я в какое-то отдаленное будущее не могу верить, как не верю попам в их будущий рай. Я живу только настоящим, сегодня. Я даже не знаю, что может случиться со мной завтра; как же я могу сегодня делать что-либо ужасное для блага завтрашнего? Если я хочу хорошего для завтрашнего, еще не существующего, то я должен сегодня делать только хорошее. Так что, если мы хотим людям и теперешним и будущим хорошего, то самое лучшее, что мы можем сделать, это вот сейчас делать все самое лучшее, доброе. Мы живем только теперь, только в эту минуту можем располагать своими поступками, из которых будет вытекать все хорошее или плохое.
Видимо, не понравилось следователю это мое объяснение.
- Ну, довольно басни рассказывать, давай перейдем к делу! Скажи, ты агитировал против советской власти?
- Нет!
- Как же нет, когда сперва ты отказался от военной службы, а потом после тебя и твои братья?
- Это без агитации. Они сами пришли к сознанию никому не делать зла.
- Но ведь ты организовал библиотеку в своем доме, ведь это тоже агитация, потому что книги ты давал и другим читать! Сколько ты имеешь книг?
- Да, действительно, библиотеку я организовал, и другим читать давал, и имеется в библиотеке свыше 1000 томов. Организовал же я ее не с какой-либо дурной или корыстной целью, а для просвещения людей. Я полагал, что этим я иду навстречу комиссариату народного просвещения, который задался целью сделать частую сеть библиотек по всей России для просвещения темных масс. У нас в деревне безграмотность. Сам я получил начальное образование, и вот теперь своим трудом добавил и добавляю образование и просвещение. Из этих соображений я и организовал библиотеку: для своего просвещения и просвещения других людей.
- Так не признаешь себя виновным в агитации?
- Нет!
- А почему не выполнил наряд хлеба?
- Потому, - отвечаю, - что это требовалось для красной армии, а я ни служить, ни помогать своим трудом не могу и не буду.
- А правда ли, что к вам приезжали за хлебом сельские власти с армейцами, и вы не хотели давать?
- Правда, приезжали, взяли 6 пудов ржи, и мы не протестовали.
- А почему не выполнял наряд подводами, и когда посылали устраивать склады-погреба для картофеля, ты не ходил?
- Все потому же, что все это связано с войной, - говорю. Подводы крестьянские требуются большей частью для армейцев, чтобы отбирать продукты у крестьян. Погреба строить не пошел из тех же соображений. Я не хочу помогать этому.
- Что ж, и виновным себя не признаешь?
- Нет!
Все эти вопросы задавались мне двумя сидящими за столом, остальные же только слушали. Некоторые вопросы задавались в мягком тоне, а некоторые в очень грубом. Когда я хотел больше что развить, на меня следователь Парфенов кричал: «Замолчать!», что приходилось и делать; когда же я молчал и не отвечал на заданный мне вопрос, он кричал, чтобы я отвечал. Когда кончили спрашивать, то стали копаться в документах, отобранных у меня при аресте. Наткнулись на мандат, выданный мне как уполномоченному по Смоленской губернии от Объединенного Совета Религиозных Общин и Групп. 
- Какой черт выдал тебе этот мандат, такому дураку? Какой из тебя уполномоченный, посмотри на себя, ведь ты совершенный дурак! Защищать он других будет! Он то и за себя толком сказать не может! Молол, молол такую непонятную чертовщину, что тошно стало! Черт дурной, скажи: признаешь ты себя виновным в агитации против советской власти?
- Нет, не признаю!
- Как не признаешь, когда признался, что имеешь библиотеку, а это уже доказывает агитацию! Признайся: если бы ты не был смутьян, не было бы стольких, отказывающихся от войны!
- Что с ним толковать, - сказал другой, - пиши в протоколе: «признаю себя виновным в агитации против советской власти», а он потом подпишет.
Я молчал.
Написали протокол.
- Ну, слушай протокол, - сказал Парфенов и стал читать.
Я внимательно слушал, но не дослушал до конца, так как далее было написано: «признаю себя виновным в агитации против советской власти». После этих слов я не стал больше слушать, я не мог согласиться с таким обвинением.
Прочитавши протокол, его положили передо мной, сказав «Подписывай!» Я отказался от подписи. Взволновал их мой отказ. Шуруев, сидевший во время допроса за столом, вылез.
- Почему не подписываешь?! – закричал он на меня.
- Потому, что не считаю себя виновным в агитации.
- Так и не будешь подписывать?! – кричали на меня со всех сторон.
- Нет, не подпишу.
- Подписывай, чертова голова, иначе плохо будет!
- Нет, не буду. Перепишите протокол, с которым я мог бы согласиться, тогда подпишу.
Еще больше это их взорвало.
- О-о-о! С ним будут нянчиться, переписывать протокол, проводить с ним одним время, тогда когда еще девять человек ожидают! Слушай ты, идиот! Даем тебе последнее предложение, и если ты не подпишешь, тогда пеняй на себя!
Я категорически отказался от подписи их протокола. Вот тогда то и посыпались самые страшные, отвратительные ругательства, какие только мог придумать ум человеческий. При ругани они стали еще больше волноваться и бегать по комнате. Наконец, все ругательства вылились, и, видимо, новых еще не придумали.
- Вот что! – крикнул Шуруев, как бы открывая что-то новое и успокаивающее. – Садись, пиши ордера в Губчеку, расстрелять его к черту, а в протоколе напишем, что от подписи отказался!
Они быстро четыре человека подписали протокол, а один начал писать ордера в Губчека. Опять та же анкета, но в другой форме, опять было задано несколько вопросов, на которые я спокойно продолжал отвечать. Вообще, я все время чувствовал себя спокойно. Они кричали, ругали, а я продолжал спокойно сидеть, как будто все это не касалось меня. Как будто и угрозы расстрелом меня не пугали. Пусть будет, что будет.
Кончили писать ордера, опять обращаются ко мне.
- Знаешь, ты, дура чертовая, что через твое идиотское упорство тебя можем отдать к расстрелу. Губчека не станет с тобой церемониться, как мы здесь!
- Ну что-ж, это дело ваше, а мое дело – прощать вам как непонимающим, что делаете.
- Довольно, довольно соловьем петь, убирайся к черту! Мы увидим, как ты запоешь перед Губчекой!
С такими сопроводительными словами я вышел из комнаты допросов и возвратился к своим друзьям, с волнением ожидавшим меня. Хотя и через двое дверей, но им были слышны ругательства и крики, и это их волновало. Когда я сел, ко мне в темноте прильнуло несколько голов и шепотом стали спрашивать – что мне было на допросе. Я в коротких словах рассказал чего от меня хотели и за что ругали. Успокоились мои друзья, узнав, что меня не били, как это предсказывал добрый старичок Ф. Ипатьев. На несколько секунд наш разговор был прерван открытием двери и вызовом опять Полякова Игната. По уходе Полякова у меня опять стали спрашивать, какие задавали мне вопросы и как выслушивали мои ответы. Им хотелось все знать, но разговор наш был окончательно прерван прошедшими двумя человеками в комнату допросов. Не прошло и минуты по уходе этих двоих как опять вызывают: «Драгуновский Иван!» Из прошедших был один (как после узнали) заведующий политбюро Летаев. Как только он пришел, ему вероятно сказали, что «самого главного уже допрашивали, и он отказался подписать протокол». Когда я вошел в комнату допросов и остановился у двери, передо мной стоял этот заведующий. За спиной у него кто-то сказал: «Вот он ихний главарь, агитатор против советской власти, не хочет признать себя виновным и не подписывает протокол».
- Ты почему не подписываешь протокол? – закричал Летаев, свирепо сверкнув глазами. По его лицу видно, что он мастер своего дела. Только глазами может испугать человека, а если исказит лицо и откроет рот, в котором в верхней челюсти нет двух зубов, тогда он становился совсем неприятен и даже страшен.
- Я не согласен с обвинением в агитации, - ответил я.
- Так не подпишешь?
- Нет, не подпишу.
Не успел я произнести последних слов, как посыпались удары кулаками по левой щеке. Летаев был среднего роста, но крепкого телосложения, и удары наносил такие веские, что я не мог устоять на одном месте; меня повело в сторону, и я упал бы, если бы не поддержала стена. Ударов около шести было нанесено, и при первом же ударе я почувствовал сильную боль в челюстях, а потом и головокружение. Увидав, что меня повело в сторону, и с моей головы слетела шапка, он остановился как бы перевести дух и собраться с новой силой. В это время я поднял шапку и остановился перед ним, чувствуя сильное головокружение.
- Теперь подпишешь протокол, признаешь себя виновным в агитации?
- Нет, виновным себя в агитации не признаю и протокола, с которым не согласен, подписывать не буду.
От моего твердого категорического ответа в нем проснулся дикий зверь. Он удар за ударом со всего размаха стал бить меня сапогом, попадая между моих ног. Мне стало невыносимо больно. Я чувствую: вот, вот еще удар и… смерть… Каждый знает, что это самое чувствительное место у мужнины, и одним метким ударом можно лишить жизни. Чувствую сильную боль и боязнь близкой смерти, у меня из глаз потекли слезы. Я инстинктивно стал закрывать шапкой то место, по которому он ударял. Но Летаев был свиреп и ловок, и эта защита ему не мешала, он метко попадал в желаемое ему место из-под низу. Несколько раз он попадал сапогом по рукам, которыми я закрывался, и из них полилась кровь. Я подумал, что вид крови остановит его, но зверь, проснувшийся в этом человеке, только обрадовался. Он без смущения продолжал меня бить сапогами изо всей силы. Вижу, что он хочет окончательно убить меня, я стал умолять его:
- Брат, образумься! Брат, прости!
Но ни мои мольбы, ни кровь, ни слезы не тронули его, он продолжал бить до тех пор, пока не устал, и только тогда остановился.
- Теперь подпишешь протокол? – крикнул Летаев.
- Нет, не подпишу. – У меня появилась какая-то каменная твердость. Когда меня били, чувствовал страшную боль, но подписать тот ужасный протокол все равно не мог. 
Летаев больше не стал бить меня и, как ни в чем не бывало, стал предлагать, чтобы я сам написал о своих убеждениях. Хотел я и от этого отказаться, но потом решил написать. Меня вывели из этой комнаты в другую, свободную, и, посадив за стол, дали лист бумаги. Но как я буду писать, когда у меня такое сильное головокружение, во рту пересохло, челюсти и между ног болит, кровь из руки течет. Сел я и задумался: как и что я буду писать, когда ничего не соображаю? Вышедший со мной Шуруев, видя, что я не могу писать, наклонился ко мне через стол и ласково стал показывать, как надо заполнить анкету. Когда анкета с трудом была заполнена, он сказал: «Теперь пиши о своих убеждениях». С этими словами он ушел опять в комнату пыток. Там били одного за другим Поляковых, которые так же, как и я, умоляли своих палачей. Мне в таких условиях очень трудно было писать. Чтобы написать слово, я долго думал. Не знаю, сколько времени я писал, но знаю, что двоих Поляковых «допросили» и уже завели Федосова Ефима.
Два раза приходил за моими показаниями тот безнравственный мальчишка, прислуживающий и развращающийся в политбюро. В третий раз пришел и стал вырывать у меня бумаги: «Давай, больше не хотят ожидать». Многое хотелось мне еще написать, но не дают. Ладно, пусть берут.
Мои друзья сидели в темной комнате, не шевелясь, только вздыхали и ужасались, когда сюда долетали звуки ударов и стонов из комнаты пыток. Видя мое состояние, со мной в разговор уже не вступали, и вообще никто не хотел проронить ни одного слова, всех охватил ужас побоев. Сейчас были слышны удары и вопли: в комнате пыток был Федосов Ефим. Его били, а он умолял не мучить его.
Ужасно переносить, когда бьют самого, но еще ужаснее, когда бьют и мучают другого человека, и до тебя долетают звуки ударов и тяжелые стоны. Слезы и страдания других так и щемят сердце. Но вот затихло, и тут же представляешь себе что-то ужасное: вот уже убили… вот человек кончается… Ужас, ужас!
Вот пробежали по коридору с большим ковшом воды… Воображаешь себе, что прибили до беспамятства и теперь будут отливать водой… Но оказалось, Федосов сам попросил воды, так как от побоев у него сильно пересохло во рту.
- Драгуновский Яков! – кричат опять.
Я вошел, думая, что еще будут допрашивать.
- Кто здесь есть из твоих братьев в той комнате?
Я сказал, что только брат Василий. Вызвали Василия, а меня выслали вон. Прошло минут 10, опять вызывают меня. Я вошел в четвертый и последний раз. Брат сидел на стуле, а заведующий политбюро Летаев стоял возле него и требовал подписать протокол. Брат отказывается подписать, потому что в протоколе написано обвинение в дезертирстве. Он попросил протокол прочитать самому. Действительно, протокол составили как на дезертира: «Протокол обвиняемого в дезертирстве под укрытием «толстовства». Брат не стал дальше читать, положил протокол на стол со словами: «Не буду подписывать такой протокол». Тогда Летаев обращается ко мне:
- Ты ихний учитель, заставь своего ученика подписать протокол.
Я сказал:
- У нас один учитель – Христос, а мы между собой братья; и протокол заставить подписать не могу, потому что у него есть свой разум.
- Да ведь ты написал и подписал, почему же он не подписывает?
- Так вы дайте ему самому написать, тогда он и подпишет.
- Что-о! – закричал Летаев. – Если за вами отдельно за каждым записывать, и вся ночь пройдет!
Тогда, обращаясь к брату:
- Ты подпишешь протокол?
- Нет, не подпишу.
Тогда Летаев ударил брата три раза наотмашь кулаком по носу и правой щеке. Ручьем хлынула кровь из носа.
- Подпишешь протокол?
- Нет, не подпишу!
Меня сейчас же выгнали вон, а брата начали бить: того брата, который отказался, бывши у французов, отказался, бывши у Деникина, идти воевать против своих русских, так называемых «красных» и его начали страшно бить, назвав «злостным дезертиром». 
Я испытывал неописуемый ужас. Через двое дверей была слышна возня, кряхтение, глухие удары и страшно болезненные вздохи… Затем слышался частый топот ногами и опять глухие удары… удары… Не знаю, сколько времени это продолжалось, но нам, сидящим в другой темной комнате и слышавшим все это, показалось очень долго. Долго молчал брат под ударами, но не выдержал и закричал: 
- Братцы, пристрелите лучше меня!
Но и после этого крика его продолжали бить… бить… Но вот все затихло, проходит несколько томительно-жутких мертвых минут. Опять представляю себе, что брата уже убили, вот здесь рядом… в эту минуту…
Не могу описывать о переживаемых мною в то время ужасов, так как это не поддается моему малограмотному перу. Всякий читающий эти строки войдет в мое положение и без описания поймет те ужасы, которые я переживал в ночь с 3 на 4 ноября 1920 года, в особенности когда били других и, в частности, брата Василия, которого били больше всех. Представьте себе: ты знаешь, что вот там, за двумя дверями, комната пыток. Сейчас там бьют разными способами самые умные существа – люди – такого же, как и они человека. До тебя долетают глухие удары, возня, стоны, крики: «Братцы! Пристрелите меня лучше!» Потом опять стоны, возня, удары, и так минут 15-20, а после – несколько минут совершенно тихо. Вот в это время, когда после глухих ударов, после криков и стонов, наступает тишина, становится жутко, сразу представляешь, что, должно быть, убили человека, человек умер под ударами людей… И, как бы усиливая это жуткое чувство, видишь, как мимо тебя пробежал один из бойцов с большим ковшом за водой, наверное, отливать прибитого до бессознания человека…
Для чего же нужна была вода в это раз? В первый раз воды попросил сам избитый; во второй же раз именно для отливания его. Брата Василия били до тех пор, пока сами избивающие не устали, и их жертва пришла в беспамятство. Тогда они посадили его бесчувственного в стоявший тут же рядом разбитый шкаф, и один из них побежал за водой. Они видимо знали, что холодная вода приводит в сознание избитого до полусмерти человека, но… Василий не взял ее. Почему не взял, он и сам не знает. После он рассказывал, что в это время он был как сумасшедший и ничего не соображавший, а через некоторое время, когда пришел в сознание и сильно хотел воды, ему ее уже не предлагали, а сам просить не хотел. Из шкафа его вытащили и, переведя в другую комнату, посадили на стул. К нам он пришел не скоро, пока пришел в сознание.
В комнату допросов и пыток был вызван Кожурин. Этого молодого человека тоже сильно избили.
Из всех 10 человек, вызванных этой ночью на допрос, не били только двоих: Ивана Федосова и Гусарова. Нам же восьми человекам, подвергшимся избиению, некоторым досталось очень и очень тяжело. Тем, которых били последними, досталось меньше побоев, так как время было уже далеко  за полночь, и работники политбюро торопились закончить свою «работу», да к тому же такая «работа» тяжела и физически, и нравственно.
- Веди их обратно в милицию! – поручили они милиционеру.
Когда мы выходили, то один из работников политбюро, Шуруев, освещал лампой темный коридор и всматривался в наши лица. 
- Что сердиты? – говорил он тем, кто не смотрел в его сторону. – А толстовцами считаетесь! Толстовцы ведь не должны сердиться!
Я проходил последним и глянул в сторону освещающего.
- И видно, что нарочно глянул, а все-таки сердит! – сказал он.
Такими сопроводительными словами нас отправили, побитых и измученных, обратно к нашим друзьям, ожидающим нас с нетерпением и тревогой на душе. Придя в темное холодное помещение, мы ощупью нашли свободный уголок. Подложит под головы мешочки с сухарями, мы, кое-как, охая, легли. Чувствовалась сильная боль в побитых местах и сильное головокружение. Мои братья Петр и Тимофей, а также и старичок Фрол Ипатьев не спали. Они все время думали о нас: что-то там будет? Перенесем ли пытки? И при этих мыслях они сами дрожали всем телом и страдали не меньше нас.
Когда мы легли, ко мне прильнули три головы и с большой тревогой стали расспрашивать: о чем допрашивали, как били, чем и по чем? В коротких словах я рассказал им, что там было. Мой рассказ, а также рассказы других избитых сильно коробили и пугали их. Они часто вздыхали и тряслись всем телом; временами было слышно, как у них стучат зубы. Им было больно за нас и за себя. Ведь на вторую ночь будут допрашивать и подвергать пыткам и их.
Вот что рассказал брат Василий о его пытках.
После того, как его при мне ударили три раза по носу, а потом меня удалили из комнаты пыток, ему сказали: «Встань со стула!» Он встал. Затем сказали, чтобы он опять сел, и в это время из-под него выдернули стул. Он стал падать, и в этот момент один из работников политбюро двинул его кулаком в грудь. Брат полетел на пол и сильно ударился головой о стену. С болью в голове он поднялся. Тогда двое схватили его за волосы и стали крутить голову из стороны в сторону так, что в шее трещало. Помотав голову до сильного одурения и головокружения, один из них, не выпуская из рук волосы, нагнул голову и туловище, одной рукой держа за волосы, другой рукой с револьвером начал со всей силы бить дулом по спине, угадывая попадать под сердце. Другие работники политбюро громко восхищались этой картиной, поощряя бойца, причем заметили, что боец бьет дулом револьвера, и один из них крикнул:
- Дуло согнешь!
Боец взял рукой за дуло и рукояткой продолжал изо всей силы колотить по одному месту спины. Брат долго молчал, но, наконец, не выдержал и закричал:
- Братцы, пристрелите лучше меня!..
Боец измучился, перестал бить и выпустил из рук волосы. Брат выпрямился. Сильное молодое тело еще продолжало стоять на ногах, хотя и было сильное головокружение, доходящее чуть не до обморока.
- Подними руки вверх! – крикнули ему.
Он почти бессознательно поднял руки и тут же на него набросились двое: один спереди, другой ссади, и стали бить ногами между его ног. Брат Василий начал терять сознание. Видя, что их жертва не может больше стоять на ногах, да и сами бойцы устали, они подхватили падающее тело брата и посадили в разбитый шкаф, а один из них побежал за водой…
Тяжело избитый Кожурин рассказал нам, как ему приказали раздеть свою шинель, разослать ее на полу и ложиться на нее. Все это сделал беспрекословно. Бойцы стали бить его лежащего в грудь, спину и бока своими сапогами. Его тяжелые стоны мы слышали через двое дверей.
Иванов Егор рассказывал как он был удивлен и поражен, когда его в комнате пыток вдруг ударил кулаком человек, с которым они встретились впервые в жизни. Он был удивлен потому, что в первый раз в жизни испытал физическую боль от другого человека, его даже отец никогда не бил. «Я, - говорит, - даже подпрыгнул от удивления и улыбнулся, но тут один за другим посыпались удары». К счастью, Иванову мало досталось побоев, так как он был в числе последних допрашиваемых.
Я уснул только под утро. Иван Федосов нисколько не спал в эту ночь; он думал, вздыхал и говорил: «Почему это всех били, а его миновали? Как будто он святее всех?» Ему сильно хотелось, чтобы и его побили, и непременно больше всех, он мог бы все перенести, а тут, как нарочно, его миновали.
Утро 4 ноября. Я проснулся, когда было уже светло. «Смотри, смотри какие морды!» - удивляются и сожалеют нас побитых другие арестованные, бывшие в этой комнате. Все мы побитые были с большими «фонарями». Встал я на ноги и тут же почувствовал себя плохо: болит внизу, больно ворочать челюстями, сильное головокружение, больно смотреть глазами. Я вышел на свежий воздух, но и там не лучше – до того кружится голова, что я чуть не упал, и я вернулся опять в комнату. Я чувствовал себя не то больным, не то в каком-то дурмане.
Брат Василий страдал больше всех: он вскрикивал, когда кто-нибудь дотрагивался до его спины. Этим побитым местом он долго не мог ложиться отдохнуть – боль чувствовалась два месяца. 
Некоторые из побитых ходили на рынок, и там их увидали знакомые городские жители, и один из них пришел на милицейский двор расспросить и увидать больше. Ему это было не в новость, он и до того знал, что в политбюро людей бьют, но только битых не видел, а теперь перед ним чуть не десяток людей с побитыми лицами.
В 12 часов дня нас всех 28 человек, бывших в милиции, отправили в политбюро. Опять битком набили нами маленький коридор, и опять со страшной руганью проходили работники политбюро.
- Дай пройти, черти святые!.. И тут же мат…
Тут же вертелся безнравственный мальчишка Лобовкин. Аршина полтора росту он уже носит на боку револьвер. Гадко и жалко смотреть и слушать отвратительную ругань детских уст на взрослых и пожилых людей, к которым он должен бы относиться с почтением и уважением. Теперь ему еще немного лет, но он уже расстреливает осужденных людей по приказанию, а когда вырастет большой, то, наверное, будет стрелять людей по своему желанию. Вот до чего могут довести этого подростка те люди, под руководством и воспитанием которых он находится.
Из-за дверей было слышно, как хромой следователь Парфенов уже допрашивал одного из наших друзей – Цыганкова: «Водное крещение ты проходил?.. Вам, толстовцам, не полагается жениться!..» и т.п. Ответов Цыганкова не было слышно, т.к. он говорил слишком тихо.
Через некоторое время наша партия арестованных увеличилась еще на двух человек: привезли Пырикова и Красковского Клементия. Мы рассказали им о прошедшей ночи, и они были удивлены и поражены, как и почему нас так сильно били. Но долго нам разговаривать с ними не пришлось, т.к. вышедший Летаев заметил среди нас девушку (Наташу Цындрик).
- Ты зачем здесь?! – грозно закричал он.
- Я приехала проводить своих друзей: Пырикова и Красковского, - ласково ответила Наташа.
- Привезла, так и уходи, тебе здесь нечего делать! – Выгнал ее вон и, закрыв дверь, строго приказал мальчику Лобовкину следить, чтобы никто посторонний не заходил.
Выгнав девушку и дав приказание «никого не впускать», он быстро ушел в комнату, где следователь допрашивал Цыганкова. В той комнате, где я ночью избитый писал о своих убеждениях, быстро щелкала пишущая машинка: это писалась на нас десяти человек сопроводительная в тюрьму. Не знаем, что в ней говорилось, но вскоре нас вызвали. Мы распрощались с оставшимися в политбюро друзьями и вышли. Во дворе нас перекликали по фамилии и, поставив по два человека, поручили конвою из пяти человек и отправили в тюрьму.