Теперь пора вернуться к рассказу, что делалось в моей семье...
В семью вошёл
и Алеша Журбин, ставший мужем Кати. Никаких свадеб, официальных дат бракосочетаний у нас в семье не было: все свершалось как-то само собой.
Алеша Журбин, еще продолжая учиться в Тимирязевской академии, стал сначала главой кружка молодежи при Московском вегетарианском обществе, а потом и секретарем самого общества, очень деятельным и дельным. Он был и умен, и тактичен, и очень задушевен, чем невольно вызывал к себе общие симпатии, в том числе, конечно, и у женской половины.
У нас в доме печатались "Бюллетени Московского Вегетарианского общества". Эти бюллетени, вероятно, были последними многотиражными изданиями инакомыслящих в России. Печатались они в нашей семье на ротаторе, оставшемся у нас от "Посредника". Восковки печатали на машинке я и Катя. Размножали на ротаторе Катя, я, Алеша, а после ареста и ссылки Алеши последний секретарь МВО — Ваня Баутин. Содержание бюллетеней было довольно разнообразным. Здесь были и статьи на религиозно-философско-моральные темы, и письма из провинции, и хроника работы вегетарианского общества, и вести из-за рубежа об интернационале против войны в Англии, и стихи, часто папины, и отдельные опусы, вроде моего сочинения о Р. Роллане, о котором я упоминал уже раньше. Внешне бюллетень был более чем скромным. Восковки для него доставались с большим трудом, так как частным лицам они не отпускались. Были они обычно низкого качества. Да и сам ротатор находился далеко не в идеальном состоянии, и мастера, который его привел бы в норму, не находилось. Так что бюллетени часто бывали либо очень бледными, либо, наоборот, жирными, с подтеками, но все равно для наших читателей это была манна небесная. Перед текстом была надпись "Члену Московского вегетарианского общества...", где от руки проставлялась фамилия. Из конспиративных, конечно, довольно наивных, соображений, тираж (насколько помнится, примерно 150 экз.), после того, как его раскладывали в конверты, клеили марки и надписывали адреса, разносили по почтовым ящикам по всему городу, дабы не смущать кого-то обилием единовременно опущенных одинаковых конвертов. Разумеется, мы все прекрасно понимали, что наши бюллетени все время внимательно читались "наверху". Да и в самом обществе были агенты, которых все довольно уверенно называли. Но до поры до времени общество продолжало существовать и столовая

11

при нем тоже. Правда, столовая потом отделилась, и это привело к ряду конфликтов. Другим конфликтом была работа предшественника Алеши Журбина по секретарству в МВО — Ф. П. Добролюбова, родного брата А. П. Алексеева. Федор Петрович тоже с юности занимался книгопродавческой деятельностью (и кончил свою жизнь директором одного из крупнейших московских государственных букинистических магазинов в проезде Художественного театра). Но, в отличие от Александра Петровича, у него глубоко вкоренившийся энтузиазм и знание книжного дела как-то переплетались и с личными его целями, что приводило к большим трениям в Обществе. Будучи от природы довольно невзрачным человеком, он каким-то образом женился на удивительно красивой, привлекательной, глубоко образованной и умной женщине Надежде Григорьевне Рубан, родной племяннице художника Н. Н. Ге.
Алешу Журбина очень любила вся наша семья, а я, может быть, особенно. Он никогда не относился ко мне как старший к младшему, все было на равных и интересы у нас были общие. Много играли с ним в шахматы. Не помню точно, когда он был арестован (где-то в самом конце 20-х), но это было еще задолго до страшного 1937 года. Поэтому приговор был довольно мягкий: ссылка в город Тургай, в Казахстан. Тургай — маленький городишка среди безводной пустыни. Когда-то река Тургай текла с гор Западной Сибири, была полноводной и впадала в Аральское море. В наше время она почти исчезла.
Позднее Алеша, благодаря хлопотам Кати, был переведен в Ташкент, куда она к нему тотчас же и уехала. Алеше удалось там найти работу в каком-то хлопководческом институте, где он заведовал селекционно-генетической лабораторией, а Катя занималась там переводами с английского. Помнится, что Алеша успел вывести новый сорт длинно- и тонковолокнистого хлопчатника, но по обычной в нашей стране безалаберности все это куда-то пропало.
Буквально через несколько дней после отъезда Кати ночью к нам на квартиру явилась группа из ОГПУ с ордером на обыск и арест Кати. Кажется, я не ошибусь, если скажу, что до своего отъезда, так же, как и после возвращения ее в Москву, Катя работала уже в Комитете Политического Красного Креста, возглавляемом бывшей женой Максима Горького — Екатериной Павловной Пешковой. Катя никогда не рассказывала о том, что она там узнавала, но можно сказать, что она знала все, или, вернее, многое из

12

того, что уже началось твориться в те годы, и уж у нее-то никаких иллюзий не оставалось.
Группу из ОГПУ возглавляла энергичная молодая женщина. Она была разочарована, что Кати нет, но обыск провела самый тщательный, причем, надо отдать ей справедливость, ограничилась только непосредственно Катиным письменным столом, ее вещами и комнатой, где жила Наташа. Я побаивался, что она залезет и в мой письменный стол, где могла бы найти интересные для себя вещи, но этого не произошло.
Как это ни удивительно, никаких последствий для Кати этот визит не имел. Пришел лишь на папино имя приказ сдать (привезти на следующий день) ротатор. В это время уже не стало Вегетарианского общества, и ротатор не работал. Но папа в очередной раз показал свою твердость. Ротатор мы не увезли, и на письмо из ОГПУ папа не ответил. Никаких последствий не было.
Не помню, сколько лет Алеша и Катя прожили в Ташкенте. Позднее ему удалось перевестись в питомник плодового института под Мичуринском (Козловом). Директором института был один из "учеников" И. В. Мичурина, не столько по существу, сколько пользовавшийся его именем для упрочения своей карьеры. Алеше была там предоставлена большая старая дача в архиерейском парке, где мы провели всей семьей лето 1933 года. Было нам там очень хорошо. Папа еще мог порядочно гулять с палкой.
Однажды Алеша решил познакомить меня с самим Иваном Владимировичем Мичуриным. Еще до того как войти в дом, Алеша мне показывал все сорта плодовых деревьев, растущих вокруг дома и выведенных самим хозяином. Помнится, что показывала нам их дочь Ивана Владимировича. Потом был у него обед. Иван Владимирович был еще очень бодр. Алеша попросил его дать мне советы по поводу лечения язвы желудка. Нужно сказать, что в тамошних местах Иван Владимирович славился, может быть, даже больше как врачеватель (вроде знахаря), чем как ученый-плодовод. Иван Владимирович вызвался мне помочь с большой охотой. Он притащил из своего кабинета пузырек с настойкой женьшеня, которую ему прислал, кажется, зять с Дальнего Востока, и, подняв указательный палец, торжественно заявил: "Я посылал эту настойку на анализ (боюсь наврать, но чуть ли не во Францию какому-то профессору) и оказалось, что она радиоактивна". Все это произносилось чрезвычайно внушительно, что, очевидно, должно было

13

служить одним из компонентов для успеха дела. Далее следовали советы: не пить, не курить, не иметь половой жизни и ряд других, которые обычны для лечения язвенной болезни.
К сожалению, эта настойка мне нисколько не помогла.

* * *

Когда папа был еще бодр, большим для него моральным подспорьем служило Вегетарианское общество, собрания которого по субботам он регулярно посещал, читая там иногда лекции. Хорошо помню картину: наша семья, пробирающаяся сквозь развалины какого-то дома на углу Тверской и Газетного, в том месте, где теперь Центральный телеграф, и направляющаяся к Обществу, или "Газетному", как мы сокращенно-условно называли общество. В последние годы существования общества у всех нас тяжелое впечатление оставляла деятельность нескольких его членов, объявивших себя "монистами" — последователями учения Николаева, считавшего, что материи не существует, а есть только дух. Его книгу читал в свое время Л. Н. Толстой, написавший о ней сочувственные строки. Это обстоятельство и дало монистам повод утверждать, что только в этом учении истина. Надо было видеть, как изменился облик и характер когда-то мягкого Сережи Попова, о котором я писал ранее. Теперь это стал вполне светский человек, сурово относящийся к иноверцам. Рядом с ним боролся Троицкий и милый, наивный Иван Дмитриевич Плешков, о котором я тоже уже упоминал. Иван Дмитриевич был находкой для партийной пропаганды материализма на диспутах в Политехническом музее "Идеализм или материализм". Сначала с пропагандой идеализма выступал Иван Дмитриевич: "Возьмите хотя бы яблоко. По виду оно кажется целым, сплошным телом. Но посмотрите внимательнее. В этом, казалось бы, сплошном теле можно увидеть многочисленные поры. Взгляните в микроскоп — поры еще сильнее увеличатся. В конце концов, будь у нас идеальные познавательные способности, материя и вовсе исчезнет, останутся лишь поры". Столь обоснованное доказательство было великолепно использовано крупным специалистом по марксистской диалектике А. М. Дебориным, который умел вызвать громкий хохот у слушателей при опровержении им Плешкова. Впрочем, Ивана Дмитриевича это не смущало, и он был готов вновь и вновь сражаться за то, что считал истиной.

14

У папы в те времена постоянным корреспондентом в США была Екатерина Никаноровна Розен, бывшая сотрудница "Маяка" и других папиных изданий. Она была замужем за председателем Джойнта, массовой еврейской организации в США. Розен (ее муж) часто приезжал в СССР, где были официальные отделения этой организации. Во времена голода Джойнт много сделала для помощи голодающим. Ныне можно встретить в нашей печати указания, что Джойнт была прямой шпионской организацией. Не думаю, что это было так, во всяком случае, не в военной области. Но надо отметить, что Розен действительно знал все, что делалось в нашей стране, куда лучше чем мы. И каждый раз по возвращении из СССР он делал личный доклад президенту США.
Екатерина Никаноровна была богатым человеком. Она высылала отцу огромное число каталогов детских книг и передовые американские журналы, с ориентацией на моральное возрождение человечества. Благодаря Екатерине Никаноровне новый "Посредник" имел возможность получать из США хорошие новые детские книги для переводов. Эта связь с США наводила папу на разные полуфантастические мысли. Так, например, к этому времени вышла в издании Московского толстовского музея мамина, очень живо и интересно написанная книга "Друг Толстого — М. А. Шмидт" (о Марье Александровне я упоминал в начале своих воспоминаний). Папе пришла в голову мысль перевести эту книгу на английский и издать с помощью Розен в США под броским, по-американски, названием "Женщина, которую выше всех ставил Л. Н. Толстой", воспользовавшись соответствующей выпиской из дневника Льва Николаевича. Хотя книга и была переведена, из этой затеи ничего не вышло, как и из другого папиного плана. Он хотел написать книгу "Л. Н. Толстой и великие американцы". Книга давно уже сложилась в его голове, так как он хорошо знал американскую литературу, влиявшую на Л. Н. Толстого или интересовавшую его, а также и обратное влияние Толстого на "больших" американцев. Речь шла об Эмерсоне, Торо, Г. Джордже и множестве других людей. Однако годы уже были не те, и эти планы оставались только планами. Правда, мы с папой несколько раз ездили в дом Чертковых, где я садился за выписки из дневников и произведений Льва Николаевича, не помню уже откуда, может быть, из "Свода мыслей Л. Н. Толстого". Я порядочно выписал (от руки) этих отрывков, но с болью в душе видел, что дальше дело не пойдет, и

15

папа, когда приезжал к Чертковым, просто отдавался задушевным беседам с Владимиром Григорьевичем и другими милыми людьми из "Лефортова", как называли мы дом Черткова для сокращения.
Между тем, Розен привозил и небольшие деньги, как бы в виде аванса за эти издания, а в сущности просто для поддержки жизни нашей семьи, и мне было очень стыдно, что папа, искренне веря в свои прожекты, так просто принимал эти деньги.
Именно невозможность по-настоящему развернуть работу "Посредника", вернуться к большой общественной работе, к которой он так привык, начала подрывать силы папы.
Последними радостями для него был выход без указания издательства ("Склад у автора") двух его больших книг. Одна из них, в ярко-красной обложке, называлась "Железо, кровь или любовь? Поэма о двадцатом веке". В этой книге были собраны главным образом его антимилитаристические стихи, частично, как я уже упоминал, изданные листовками в 1917 году. Были там стихи об ужасах войны и о героях — отказывающихся идти воевать как в России, так и за рубежом ("Учителем был он во французском селе, /как дети ему были рады, /но настала война и позвали его /людей убивать без пощады. /Но он не пошел..."). Вторая книга называлась "Песни братства и свободы и наброски в прозе" (я не любил это название, считая безвкусицей сочетание высокого и низкого стиля). Здесь были напечатаны другие его стихи, начиная с юношеских. Это был Том I. Том II стихов так и не был опубликован, не только из-за того что на это не хватило средств, но и из-за того что значительная часть их была написана уже в советское время и потому они были неприемлемы для цензуры.
Другой радостью для папы был выход книги "Сорок лет служения людям. Сборник статей, посвященных общественно-литературной и книгоиздательской деятельности И. И. Горбунова-Посадова. М., 1925". Книжка вышла под редакцией Н. Н. Гусева и М. В. Муратова, объемом 165 страниц, тиражом 1200 экз. В предисловии указывалось, что 15 апреля 1924 года исполнилось 40 лет литературной и общественной деятельности Ивана Ивановича, что приближался 40-летний юбилей "Посредника" (1885-1925), а также что в небольшом сборнике удалось осветить лишь часть деятельности Ивана Ивановича. Для сборника, по просьбе составителей, отец написал воспоминания о людях, принимавших наибольшее участие в издательстве "Посредник". Привожу содержание сборника:

16

В.И.Срезневский "И.И.Горбунов-Посадов", П.И.Бирюков "Начало работы И.И.Горбунова-Посадова в книгоиздательстве «Посредник»", А.К.Черткова "Из моих воспоминаний", Н.В.Чехов "Сорок лет тому назад", Н.Н.Гусев "Книгоиздательство «Посредник»", М.В.Муратов "Заметки книжника", С.Т.Шацкий "И.И.Горбунов-Посадов, как общественный педагог", А.Н.Чехольский "Свободное воспитание и «Посредник» в работе народного учителя", А.К.Покровская "Детская литература в изданиях И.И.Горбунова-Посадова", В.В.Хижняков "И.И.Горбунов-Посадов и кооперация", А.А.Зубрилин "И.И.Горбунов-Посадов и сельское хозяйство", И.О.Перпер "И.И.Горбунов-Посадов, как деятель вегетарианского движения", Н.Н.Апостолов "Поэзия освобождения человека", К.С.Шохор-Троцкий "Судебные дела Горбунова-Посадова". Приветствия. Телеграмма Л.Н.Толстого в день двадцатипятилетнего юбилея "Посредника". Письма П.А.Кропоткина, Н.К.Крупской, А.И.Елизаровой-Ульяновой, А.Ф.Фортунатова, А.Ф.Кони, С.Д.Дрожжина, Ю.А.Якубовского, Общества любителей российской словесности. И наконец, статья самого Горбунова-Посадова "О моих учителях и товарищах по работе".
Письмо к папе В.Г.Короленко по тому же поводу я уже привел выше. Видимо, твердую дату начала деятельности папы было не так-то просто установить, и в 1921 году в Полтаве тоже отмечалось что-то вроде его юбилея, но об этом у меня в памяти ничего не сохранилось.
В. Ф. Булгаков в своей книге "Друзья и гости Ясной Поляны" пишет снисходительно-сочувственным тоном, что "милый Иван Иванович", "отрастивший себе брюшко", в эти годы был обременен непосильной для его лет работой по Государственному ученому совету, которая и приблизила его смерть". Ничего подобного не было. Он был обременен вынужденным бездельем, невозможностью возвысить свой голос с протестом против того что он видел, о чем получал письма. Он продолжал еще писать стихи, все более однообразные, с жалобами на вынужденную бездеятельность, и все чаще и чаще в них рифмовались "любовь" и "кровь", мелькали слова "великий" и т. д. Отец вел дневники, им исписана масса тетрадей и, насколько помню, в них не так-то много описано фактов, а больше излияния своей грусти и тоски. Дневники, насколько я знаю, хранятся в архиве Толстовского музея. Он принимал близко к сердцу и переживания своих детей.

17

* * *

Все больше времени отец проводил, лежа на постели, чаще за дремой. Было его ужасно жалко...
Мама же продолжала деятельную работу в "Посреднике", о которой я уже писал.
В это время бывали у нас и хорошие музыкальные вечера. Муж нашей соседки и друга Е. А. Кост, крупного врача-терапевта, бактериолога, гематолога, работника Боткинской больницы, профессор анатомии академик М. А. Скворцов приходил к нам, садился за рояль и играл Шуберта, Шумана, вальсы и ноктюрны Шопена. Я никогда не понимал серьезной музыки, но тут слушал его с огромным наслаждением.
Кстати, вспоминаю, как в последнем классе школы мы всем классом ходили слушать 9-ю симфонию Бетховена. Я, начитавшись о Бетховене у Р. Роллана, шел в консерваторию как на большой для себя, пусть и тяжелый, но праздник. И просидел весь концерт, ничего не воспринимая, и думал о чем-то совершенно другом.

* * *

Вскоре после начала служебной работы я снова заболел язвой. Родители решили меня серьезно подлечить и поместили в отделение одной из московских больниц, которым заведовал Д. В. Никитин. Никитин к этому времени вернулся уже из лагеря, кажется, благодаря настойчивым хлопотам А. М. Горького, у которого он, так же как и у Л. Н. Толстого, был домашним врачом. Но силы у Дмитрия Васильевича уже были подорваны, и поэтому сам он не мог особенно внимательно отнестись к моей болезни (да и вскоре снова был арестован). Попал я в палату, в которой ординатором случайно оказалась сестра моей сослуживицы и даже в первое время вроде как начальницы (за отсутствием профессора Башинского) — Шевлягина. Еще не так давно я был в гостях в этой семье и был принят там с обычным уважением и вниманием. Каково же было мое удивление, когда врач теперь стала говорить мне "ты", очевидно, поддерживаясь принятых правил, по которым все больные должны находиться на одном положении. Была эта врачиха совсем недалекой и замучила меня, когда стала делать анализ желудочного сока. В ее руках при опускании зонда трубка загнулась и, разумеется, царапала мне пищевод, было больно, 
а главное, когда меня начало рвать, то сок не мог выходить наружу так как загнутая трубка с наконечником заполнила весь
пищевод.