В сентябре мне предстоял призыв на военную службу. Отец говорит мне: «Тебе предстоит разлучиться с нами: или в армию возьмут тебя, или в тюрьму, если откажешься от армии, а потому съезди на родину, навести родственников, побывай в Москве у Чертковых и других наших друзей».
Я с радостью принял это предложение.
Целую неделю я прожил в доме у В.Г. Черткова. К сожалению, к этому времени уже не было в живых «бабушки» Анны Константиновны, с которой я переписывался во время ареста и заключения отца.
Пришлось быть на одной беседе друзей, где выступали В.Г. Чертков, И.И. Горбунов-Посадов, Б. Мазурин и другие.
Один раз меня пригласил к себе в рабочий кабинет В.Г. Чертков, где он полубольной писал в постели в лежачем положении.
Он спрашивал меня об отце, о его здоровье, и спросил, как я думаю поступить с предстоящим призывом в армию, есть ли душевные силы отказываться от военного дела? 
Я сказал, что этот вопрос у меня уже давно решен, и я чувствую  достаточно у себя душевных сил, чтобы понести страдание за это доброе разумное дело.
Владимир Григорьевич улыбнулся радостной светлой улыбкой.
Пешком я добрался до подмосковной коммуны «Жизнь и Труд» в Шестаковке, где тоже пробыл 2-3 дня и участвовал на уборке овощей. Из людей, знакомых мне в коммуне, была только Аля Шершнева (бывшая Страхова), жившая когда-то со своим отцом Ф.А. у нас в деревне. Тут я познакомился с Васей Шершневым, ее мужем, и Петей Шершневым.
Простые приветливые коммунары, их общий труд, общая столовая, красивая природа, окружающая коммуну, мне очень приглянулись.
Моя родина – Смоленщина – приняла меня приветливо, все родственники и друзья детства приняли меня с душевной теплотой и радостью.
Из наших писем все они уже знали о наших бедах и тяжелом материальном положении. Все мои дядюшки и тетушки стали настойчиво предлагать мне переселиться обратно на родину. Все обещали материальную помощь, кто деньгами, кто одеждой, кто даже коровой. Меня это сильно соблазнило и обрадовало. Да и как не радоваться? Надоела уж нищенская жизнь в чужом краю, где мы растеряли половину своей семьи, и в дальнейшем не предвиделось ничего хорошего, и я, погостив недели две на родине и поправив свое слабое здоровье, уехал к отцу и сестрам с твердым намерением перетянуть их на родину.
Приехавши в Баканскую, я рассказал своим о приглашении нас родственниками на родину. Клава и Люба с радостью приняли это приглашение, и мы втроем стали уговаривать отца возвратиться на родину, но отец с нами почему-то не соглашался.
Меня призывают на военную службу. Я еду в Ставрополь с твердым намерением – отказаться. На призывном пункте до прохождения врачебной комиссии офицеры строят призывающуюся молодежь в ряды и учат ходить  и маршировать по военному. Я отказываюсь от этой игры и объясняю причину своего отказа. Вечером завязалась беседа с призывниками и офицерами, во время которой я говорил о своих убеждениях, о ненужности и неразумности военной службы и войны.
На другой день все призывающиеся проходили врачебную комиссию, во время которой все поочередно раздевались до гола, а врачи их мерили, щупали, слушали и проч. Я отказался раздеваться и подвергать себя осмотру «как животное на пушечное мясо».
Позвали милиционеров и сказали, что разденут меня насильно и все равно осмотрят «годен ли ты». Военный комиссар сказал: «Тебя за твой отказ будут судить и могут приговорить к расстрелу».
«Ну что-же, - отвечал я, - к этому я готов, но сам я не могу принимать участие в убийстве людей и подготовке к этому».
Главный военный врач стал со мной спокойно беседовать, спрашивать о моих убеждениях, что я читаю, с кем знаком из друзей и единомышленников Толстого. 
Я все ему рассказал и сказал, что недавно был у Черткова, близкого друга Л. Толстого и других его друзей.
Врач мягко сказал: «Все-таки, Драгуновский, разреши нам осмотреть твое здоровье, возможно, мы и так признаем тебя негодным для несения военной службы.
Я согласился.
После осмотра врач сказал: «Ну вот видишь, оказывается у тебя пупочная грыжа, и мы освобождаем тебя от военной службы». 
Я никогда не замечал и не чувствовал у себя никакой грыжи, и, не поблагодарив врачей, уехал домой.
Отец и сестры рады были моему освобождению. Отец попросил меня написать о моем отказе от военной службы, который он хочет послать В.Г. Черткову. Я написал, но не знаю, послал ли отец это Черткову, у меня тоже не сохранилось, но мне до сих пор совестно вспоминать некоторые мои хвастливые слова, что будто бы я так убедительно и горячо говорил, что убедил всех врачей, и они меня поэтому освободили от военной службы.