В воскресенье 22-го июня 1941 года я отвез на машине в Новокузнецк на рынок колхозные овощи и клубнику. Возвращаясь домой, я увидел на площади Кузнецка большие толпы народа, которые стояли у репродуктора и что-то слушали. Я остановил автомашину и стал слушать то, отчего у меня зашевелились волосы на голове. Левитан передавал о начале войны… Эту жуткую весть я первый привез в наш колхоз. Радио еще не было.
Уцелевшие после арестов мужчины и молодежь приуныли. Применят ли «Декрет» Ленина к отказавшимся от военной службы? Всех мужчин, состоявших на военном учете, вызвали в военкомат и приказали немедленно собираться на фронт. Все они отказались, и всех их тут же арестовали и заключили в тюрьму. Вскоре над нашими коммунарами, отказавшимся от военной службы, состоялся суд, который всех их приговорил к расстрелу… Вот неполный список расстрелянных людей:
Кирин Василий					Бобрышев Алексей
Юдин Сергей					Бобрышев Григорий
Моргачев Иван					Смоляков Николай
Наливайко Афанасий				Смоляков Дан.
Кузьмин Филимон				Смоляков Василий
Лапшин Василий					Андрусенко Максим
Шведов Анатолий				Андрусенко Сергей
Шипилов Петр					Андрусенко Степан
Сильванович Роман				Андрусенко Корней
Котляр Ерофей					Таракан Иван
Павленко Николай				Халеев Владимир
Совин Андрей					Власенко П.
Попов Алексей					Пискун П.
Третьяков Семен					Вельдин Виктор
Куцый Поликарп					Гвоздик Владимир
Похилко Степан					Гвоздик Василий
Костин Александр				Добролюбов Иоанн.
Бобрышев Иван

Вот это те люди, сознание которых уже настолько выросло, что они, живя в любой стране, даже на другой планете, не могут убивать людей нигде, ни за что, ни при каких обстоятельствах, как бы эти убийства ни оправдывались и ни освящались другими людьми. Они умерли свободными. Человечный Декрет Ленина, защищавший искренних непротивленцев, был отвергнут цивилизованными дикарями как «негодный»…
В расстреле этих мирных, добрых людей никто не считал себя виноватым, и совесть у всех как будто была чиста. Судьи говорили, что они судили по статье закона. Люди стрелявшие говорили, что им приказало начальство. Для прокуроров, судей «закон» является чем-то непогрешимым, священным. Осуждая человека к наказанию и лишению жизни, они не прислушиваются к голосу совести, жалости, а смотрят на статьи закона, как на написанное совершенными существами, тогда как на самом деле они написаны самыми безнравственными, жестокими, заблудшими людьми.
В колхоз из военкомата пришло распоряжение: «Немедленно пригнать колхозную автомашину в город на вокзал для отправки на фронт». Я попрощался со своими детьми, друзьями и поехал на вокзал. Фрося тоже поехала со мной, предвидя, что меня там могут арестовать и отправить в тюрьму за отказ от поездки на фронт. На вокзале было много автомашин с шоферами, которых тут же после приемки отправляли грузиться на железнодорожные платформы. Когда очередь дошла до меня, военный комиссар Стрижак, приняв от меня документы на автомашину, спросил мой военный билет. Я сказал, что у меня его нет, и я не состою на воинском учете, и что я отказываюсь от военной службы. Стрижак посмотрел на меня, что-то отметил у себя в тетради и сказал: «Ну, ладно, иди домой». Мы с Фросей благополучно отправились домой, а колхозная полуторка поехала помогать убивать братьев-людей. 
Учитель нашей колхозной государственной школы Петр Иванович услышав, что всех коммунаров, отказавшихся от убийства людей, расстреляли, и что его тоже призывают на войну, сошел с ума… Он пел петухом, лаял, не узнавал никого из своих семейных и знакомых, говорил что-то странное и непонятное, на всех людей и врачей смотрел долгим испытующим взглядом, от которого каждому становилось не по себе. Его возили по психбольницам, к психиатрам, и, наконец, увезли в Томск в психбольницу, где он пробыл до окончания войны. После окончания войны он выздоровел и снова начал работать в школе учителем. Это был самый лучший и любимый учениками учитель, который так любовно и дружелюбно относился не только к своим ученикам, но и ко всем людям. Он стал читать религиознонравственные книги философа П. Николаева. Глубокий, внимательный взгляд его умных глаз, пронизывающих душу другого человека, так и остался у него на всю жизнь.
Я думаю, что человеку бывает необходимо сойти с ума, т.е. с дороги того ума, который вырабатывает ложные заблуждения, заводит человека в болото и заставляет его совершать страшные преступления. Я представил себе: что, если бы все люди подобно Петру Ивановичу сошли с ума? Что стали бы делать «умные» Гитлер и Сталин и еще несколько таких же «умных» генералов, слепо преданных им? Если бы люди всего земного шара сошли с ложной дороги ума, перестали бы вооружаться и воевать, а маленькая кучка «умных» людей продолжала бы размахивать оружием и драться – за каких людей признал бы мир эту кучку «умных»? Я думаю – за душевнобольных, и их постарались бы поскорее отправить в больницу на лечение.
На положении душевнобольных находится сегодня наш цивилизованный мир, бешено вооружающийся и готовящийся к самоубийству. Лев Толстой говорит: «Большинство человечества неразумно мыслит; ложное мышление – основная причина зла в мире; люди живут дурно не потому, что они злы по природе, а потому, что они неразумно мыслят; и они невменяемы, как душевнобольные». «Если народ несет свое угнетение, то только потому, что он загипнотизирован, надо уничтожить этот гипноз».
Ввиду того, что я не состоял на военном учете, меня пока не вызывали. Но когда я сдавал автомашину, комиссар Стрижак запомнил меня, и вот 12 июля, в то время, когда я был на колхозном сенокосе среди милой мирной природы, среди зеленых лугов и лесов, мне в поле привезли повестку из военкомата такого содержания: «Шоферу колхоза явиться в военкомат для отправки на фронт. Стрижак».
Больно отразилось в моей душе такое приказание: бросить косить траву и идти косить живых людей, которых я никогда не видал, и которые не сделали мне никакого зла, и которым я не желаю зла и страдания. Имеет ли какое право другой человек, кем бы он ни назывался – комиссаром, генералом, королем – посылать меня убивать других людей, которых они называют по своему недоразумению «врагами»? Мое прояснившееся сознание говорит мне, что у меня нет никаких врагов. Я люблю всех людей без различия наций, цвета кожи и проч. Враг только в личном, заблудившемся, нераскрывшемся сознании человека. Жизнь Едина, и, убивая другого, убиваешь себя, свою душу. Мы долго сидели со своим другом и свояком Ваней Шалиным на свежескошенной траве и беседовали. Он был одного со мной убеждения, поддерживал и ободрял меня духовно в нашей прощальной беседе. Возможно, что мы уже больше не увидимся в этой нашей жизни, зная участь наших расстрелянных друзей-коммунаров… Мне можно было бы и не являться в военкомат, так как я не состоял на военном учете, но я решил пойти и сказать свое «Нет!» войне.
Когда у человека нет привязанностей ни к чему и ни к кому, он легко переносит разлуку, неволю, легко расстается со своей личной, временной жизнью, а у меня еще не было такого высокого духовного подъема. Мне жаль и грустно было расставаться (возможно, навсегда) с моим другом, любимой женой и любящей матерью – Фросей. Жаль было расставаться с моими милыми тремя детьми: голубоглазым Аликом, вертлявой умницей Наташей и маленькой восьмимесячной Леночкой, которую Фрося с большим трудом спасла от детских болезней и смерти. Жаль было расставаться со своим насиженным гнездышком, со своими друзьями коммунарами, с поселком, природой, с… жизнью… 
Рано утром 13 июля мы вдвоем с Фросей пошагали в Кузнецк. Утро было такое чудесное, тихое, ясное. Аромат от цветов и трав пьянил голову, птицы порхали и пели на разные голоса, радуясь солнцу, радуясь жизни. А мы шли, опустив головы, и не пели, даже не знали, о чем говорить, так как одному из нас скоро возможно предстояло умереть, и умереть не от рук каких-то «фашистов», которыми так пугали, а от рук наших русских, добрых, умных людей, которые, может быть, даже знали меня в лицо и которым жаль меня. Вспоминались слова моего отца, который говорил, придя с первой мировой войны: «На войне верх берет звериное чувство в человеке». Нет! Я не хочу развивать в себе это чувство, я не хочу и не могу быть зверем! Лучше быть убитым, чем убийцей!
У здания военкомата было много народа разного возраста, в том числе плачущие провожающие женщины. Вызывали по фамилии, и всех вызванных куда-то уводили. Когда всех увели, то во дворе остались только мы с Фросей. Мы хотели уже уходить домой, как нас заметил Стрижак. Он подошел ко мне и спросил мою фамилию. В списках военкомата моей фамилии не было. Стрижак сказал: «Ну, это не важно, мы тебя запишем. Ты шофер, из тебя будет хороший танкист и ты будешь громить врага». Я сказал, что я отказываюсь от такой «чести», и не могу быть военным по своим внутренним душевным убеждениям. «Ну, тогда напиши мне письменное заявление, чем ты мотивируешь свой отказ от военной службы» - сказал Стрижак. Мне дали лист чистой бумаги, и я тут же написал заявление, указав, что я являюсь единомышленником Л.Н. Толстого, отрицающим всякое насилие и войну, что я являюсь непротивленцем злу насилием и отказываюсь воевать.
Как «хорошо» работает государственная машина с послушными винтиками, с телефонами, телеграфами, радио, с этим чудом техники, которую можно использовать как в хороших, так и в дурных целях. Стрижак позвонил куда-то по телефону, и через несколько минут явился вооруженный человек и по приказанию Стрижака, взяв мое заявление, отвел меня в милицию. Пока на меня оформляли «дело», мы с Фросей побеседовали и попрощались. Она пошла домой, меня повели в тюрьму.
В тюрьме меня приняли не какие-то особые люди, а такие же смертные из крестьян и рабочих, работающие там по своему недоразумению: одни из-за денег, другие по принуждению. В камере атмосфера знакомая еще с 38-го года. Битком набитая людьми так, что когда меня втолкнули и закрыли за мной дверь, я вынужден был упасть в кучу потных, мокрых человеческих тел. Стоял полумрак от дыма, накуренного самыми заключенными. Легкие питались пищей, извергнутой тысячи раз друг от друга. Потоки грязных слов лились из сотен ртов. Человеку, попавшему первый раз в такое общество, могло бы показаться, что он попал в дом буйно помешанных. Несмотря на это общее удручающее впечатление, среди этих людей были и умные добрые люди, попавшие в тюрьму по разным причинам, присущим человеческим слабостям. Но, как я заметил, многие из них пришли в тюрьму недавно, с начала войны. Они умышленно совершали небольшие преступления с целью избежать участия в войне и остаться в живых.
Несмотря на мое решение не участвовать в войне, в убийстве людей, у меня временами было тяжелое душевное состояние. Я еще верил, что я – это мое тело, что это тело хочет жить и не хочет умирать так рано, в расцвете всех своих физических сил и способностей; я не познал себя. 
Целый месяц прокуроры и юристы искали в своем законе статью, по которой можно меня судить как невоеннообязанного, и, наконец, нашли и принесли мне в камеру нижеследующее «Обвинительное заключение». 
Обвинительное заключение. По обвинению гр-на Драгуновского Ивана Яковлевича в совершенном им преступлении, предусмотренном ст. 59, 4 ч., 2 ук. Обвиняемый под стражей. Л. д. № 6. 13 июля 1941 года. К 11 часам дня Драгуновский был вызван в Кузнецкий райвоенкомат для отправки на сборы в рабоче-крестьянскую красную армию. При явке последний выехать категорически отказался, мотивируя тем, что он является учеником Толстого, а поэтому воевать и служить в Красной Армии не будет. В подтверждении этого написал лично заявление на имя военного комиссара, л. д. № 2-5. Привлеченный и допрошенный в качестве обвиняемого Драгуновский в предъявленном ему обвинении виновным себя признал и пояснил, что он отказывается ехать на сборы в РККА потому, что он убежден учением Л. Толстого и заявил, что служить в РККА он не будет: л.д. № 8, а поэтому Драгуновский Иван Яковлевич, 1908 г. рождения, уроженец Смоленской области, Касилянского района, деревни Драгуны, б/п, грамотный, женат, русский, в 1938 г. судим по ст. 58, п. 10 у-ка, на 10 лет, отбыл 1,5 года, проживает поселок Угольный (Абашево), Есаульского с/с, Кузнецкого р-на, Новосибирской обл. Обвиняется в том, что Драгуновский 13 июля 1941 года, будучи вызван к 11 часам дня в Кузнецкий райвоенкомат для отправки на сборы в РККА, который в категорической форме выехать отказался, мотивируя тем, что он по религиозным убеждениям учения Л. Толстого служить в РККА не может и отказывается, т.е. обвиняется по ст. 59-4, ч. 2 у-ка, а поэтому на основании ст. 25 и 208 УПК, данное дело подлежит направлению в нарсуд Кузнецкого р-на для рассмотрения через прокурора Кузнецкого р-на Новосибирской области. Составлено 20 июля 1941 г. Опер уполномоченный Кузнецкого р-на, мл. лейтенант милиции. Список лиц, подлежащих вызову в зал заседания: 1. Обвиняемый Драгуновский Иван Яковлевич, находящийся: Кузнецкая тюрьма №5. Справка: вещественное доказательство по делу – заявление Драгуновского об отказе и повестка райвоенкома. Л. д. №4.
Из обвинительного заключения видно, что я совершил «преступление», отказавшись совершать преступления, т.е. убивать людей. Я совершил «преступление» перед жестоким законом, признающим насилие и убийство, но я был рад, что не совершил преступления перед моей совестью и перед Единой Совершенной Жизнью (Богом), к которой должны стремиться все люди путем единения в любви и жалости друг к другу, путем отказа от участия в насилии и убийстве друг друга, жертвуя при этом своей жизнью. 
Получив обвинительное заключение и ожидая суда, который мог приговорить меня к расстрелу, как недавно приговорил моих друзей коммунаров, у меня временами появлялась душевная тоска и животный страх за свою личность, жалость к оставшимся жене и детям, неверие в единство жизни, боязнь, что они погибнут без меня; но когда мне приходил на память рассказ Л. Толстого «Чем люди живы», я успокаивался. Я спросил у заключенных: что значит статья 59? Они сказали, что это все же не трибунал будет судить, а народный суд, что по этой статье судят бандитов, убийц, шоферов, задавивших людей машиной. Странная статья: по ней судят за убийство и за отказ от убийства.
Толстой говорит: «Пока есть отдельные народы и государства не может не быть войны. Прекратиться война может только тогда, когда все люди будут, как Сократ, Считать себя гражданами не отдельного города или государства, а всего мира, и будут, как Христос, считать братьями всех людей, и потому столь же невозможным убивать или готовиться к убийству каких бы то ни было людей и при каких бы то ни было условиях, как невозможно убивать или готовиться к убийству при каких бы то ни было условиях своих детей или родителей. 
Главное сказать, что корень всего солдатство. Если мы берем и учим солдат убийству, то мы отрицаем все то, что мы можем сказать в пользу мира. Надо сказать всю правду: разве можно говорить о мире в столицах королей, императоров, президентов, главных начальников войск, которых мы уважаем так же, как французы уважают палача. Перестанем лгать и нас сейчас выгонят отсюда.
Я предложил бы составить и обнародовать такое воззвание к людям всех народов, в котором мы ясно и определенно высказали бы то, что все знают, но никто или почти никто не говорит, а именно то, что война не есть, как это признается теперь большинством людей, какое-то особенно доброе, похвальное дело, как для тех людей, которые свободно избирают военную деятельность, так и для тех, которые из страха наказания или из корыстных видов избирают ее.
По отношению лиц, свободно избирающих военную деятельность, я предложил бы ясно и определенно высказать в этом воззвании то, что, несмотря на всю торжественность, блеск и всеобщее одобрение, которыми обставляется эта деятельность, деятельность эта преступная и постыдная, и тем более преступная и постыдная, чем выше положение, занимаемое человеком в военном сословии. Точно также предложил бы высказать ясно и определенно по отношению людей из народа, которые призываются в военную службу угрозами наказания или подкупом, ту грубую ошибку, которую они делают против своей совести и нравственности и против здравого смысла, когда соглашаются поступать в войско. По отношению тех и других я предложил бы ясно высказать в этом воззвании ту мысль, что для людей истинно просвещенных и потому свободных от суеверия военного величия (а таковых с каждым днем становится все больше и больше), военное дело и звание, несмотря на все усилия скрыть его истинное значение,  есть дело столь же и даже гораздо более постыдное, чем дело и звание палача, так как палач признает себя готовым убивать только людей, признанных вредными или преступниками, военный же человек обещается убивать и всех тех людей, которых ему велят убивать, хотя бы это были и самые близкие и самые лучшие люди. Рискуя надоесть вам повторением того, что я говорил много раз в своих писаниях и о чем, мне кажется, я вам писал, не могу воздержаться, чтобы не сказать вам еще раз, что чем дольше я живу и чем больше думаю над вопросом о войне, тем больше убеждаюсь, что единственное решение вопроса – это отказ граждан быть солдатами. До тех пор, пока каждый человек в возрасте 20-21 года будет отказываться от христианства и от заповедей Моисея «Не убий», и пока будет обещать убивать всех тех, кого ему прикажет убить его начальник, даже своих братьев и родителей, как говорит при всяком случае этот болтливый и жестокий идиот, называемый германским императором, - до тех пор не прекратится война и будет становиться все более и более жестокой, - такой, какой она делается в наше время. Военная служба делает то же, что делает ложное религиозное воспитание: приучает людей отрешаться от своего разума».
Эти мысли Толстого о войне окрыляли мою душу, давали силу, радость.
Многие заключенные и следователи говорил мне: «Напрасно ты отказываешься от военной службы, все равно ты этим не остановишь войну, не переубедишь людей, не переделаешь мир, чтобы он жил без войн и насилия, а тебя расстреляют и все». «Я и не хочу переделать мир, - отвечал я, - а хочу переделать и переменить мое отношение к миру, хочу переменить мое сознание и поступать согласно этому открывшемуся мне новому разумному сознанию, а это все в моей власти и в моих силах, и никто не может отнять этого у меня. А что сделают за это с моим телом – мне все равно. Следуйте моему примеру – и войны не будет. Возможное для одного – возможно для всех».
Суд. Тюрьма. В августе меня увезли на машине в Новокузнецк в нарсуд. Как не старался я успокаивать себя, но когда увидал в зале суда Фросю с нашей маленькой восьмимесячной Леночкой, бывшей у нее на руках, сердце у меня заныло и на глаза навернулись слезы… Да, как эти наши земные привязанности расслабляют чувства. Мы разграничиваем людей на своих и чужих, на людей моей семьи, моего общества, моих убеждений, моего государства и так до конца.
Меня судили за отказ от военной службы, но не как военнообязанного, так как я не имел военного билета и не состоял на военном учете с тех пор, как потерял его, тогда как все наши расстрелянные коммунары имели военные билеты и состояли на военном учете. Зачитали приговор: «пять лет лишения свободы с отбыванием в трудовых лагерях». Я не верил своим ушам. Что меня спасло от смерти? Неужели только то, что я юридически не был связан с военкоматом? Тогда человеку, решившему не участвовать в военной службе, не нужно становиться на военный учет, не нужно иметь военный билет и вообще никакого дела с военными людьми.
После суда меня пригласили (не помню зачем) в канцелярию суда без конвоира, так как по решению суда я оказался не опасный преступник, и я расхаживал по канцелярии. Дверь во двор была открыта, и к ней подошла Фрося с Леной на руках. Я подошел ближе к двери и стал улыбаться Леночке. Милая маленькая Лена стала так радостно улыбаться мне, что мне показалось, что она своей милой улыбкой вдохнула в меня новые силы и уверенность в дальнейшей моей сохранившейся жизни. Никогда не забыть мне этой милой улыбки.
После суда меня опять увезли в Кузнецкую тюрьму, где товарищи по камере поздравили меня с благополучным окончанием суда. Через несколько дней меня вместе с другими осужденными увезли в «Столыпинском» вагоне в Новосибирскую пересыльную тюрьму, где пробыл еще с неделю в ожидании дальнейшего этапирования.
После освобождения:
Как-то один из наших друзей коммунаров Лев Алексеев сказал: "А вот многие наши коммунары слишком твёрдые и упорные в своих убеждениях - погибли, а мы, которые не слишком упорствовали против насилия и кое-где шли на компромисс со своей совестью, - остались живы."Нет, - ответил я ему, - я с тобой не согласен. Скорее мы - погибшие рабы, покорно подчиняющиеся людям насилия и выполняющие все их неразумные требования, чем вселяем в них уверенность в их, якобы правильных действиях."