В неволе.  Настала весна 1938 года. Облав и арестов у нас больше не было. В красивой, но теперь тихой и грустной Долине Радости, из всей группы ручников остался только я один, чудом уцелевший от ареста. Я уже засеял небольшие участки земли подсолнухами и пшеницей, а убирать мне их уже не пришлось. Урожай убирала Фрося одна, и то, что убрала и намолотила своими мозолистыми руками, сельсовет забрал до единого зерна. 
В конце апреля я пошел в Сталинск купить кое-что из одежды. Потолкавшись в огромных очередях и мало чего купив, я пошел переночевать в коммунальную избушку, стоявшую у города на левом берегу Томи, куда мы каждое лето привозили из коммуны в лодках и карбузах овощи для жителей города.
В избушке был только один Миша Барбашов, живший там за сторожа и конюха. Остальные несколько человек коммунаров, уехавших в город за покупками, еще не вернулись. Барбашов ушел из избушки в конюшню выкидывать навоз, а я прилег на нары и задремал. Вдруг я слышу громкий ясный голос: «Ты – контрреволюционер!» Я отвечаю: «Я не революционер и не контрреволюционер». Голос снова настойчиво повторяет: «Нет, ты контрреволюционер!» Я открыл глаза, удивленно поднял голову, огляделся – в избушке никого нет. Что это – сон или явь?.. Я вышел из избушки. Был весенний разлив воды. Томь шумит и бурлит большой мутной водой возле самой избушки, и Барбашов, пользуясь этим, бросает навоз прямо в поток, не считаясь с санитарией и гигиеной.
Вскоре пришел из города Андрей Совин, и я стал рассказывать ему слышанные мною странные слова. Через несколько минут мы с ним увидели большую толпу милиционеров, направляющихся к нашей избушке. Мы вздрогнули. «А давай, Ваня, отвяжем лодку и уплывем» - предложил Андрей. Но мы этого не сделали: мы ведь не знали, зачем они идут к нашей избушке. Подошедшие милиционеры велели нам зайти в избушку и стали производить обыск. Обшарили все в избушке, на чердаке, в конюшне, но ничего не нашли, кроме кучки писем на столе, которые мы привезли из коммуны и забыли опустить в почтовый ящик. Эти письма они забрали себе.
В это время остальные коммунары, бывшие в городе, все подходили в избушку, и когда все собрались, то запрягли пароконную телегу, в которую усадили женщин и ребятишек, а мы, мужчины, пешком под конвоем милиционеров направились в Сталинск, и пришли в Первый Дом НКВД. Всех нас коммунаров было 12 человек. Разместили нас уже поздней ночью в подвале: женщин и детей в одну камеру, а нас, мужчин, в другую. На другой день женщин и детей отпустили домой, а нас, мужчин, всех оставили. Остались: Андрей Совин, Николай Слабинский, Алексей Шипилов, Сергей Юдин, Михаил Барбашов и я. 
Допросы делали нам, как обычно, по ночам. Мне предложили подписаться на каких-то написанных чернилами и на чистых листах бумаги. Я отказался. Следователь, или может быть еще, как назывался, размахивая пистолетом перед моим лицом, кричал: «Сгною в подвале, если не подпишешь!» 
- Ну, что же, умирать все равно когда-то придется, а подписывать ваши бумаги я не буду, - отвечал я.
- Ну, ладно, и без тебя подпишем.
Мне предъявили статью 58, пункт 10 – контрреволюционная агитация – самая модная статья того времени, по которой можно было обвинить любого человека. В своем обвинение они написали, что будто-бы я агитировал кого-то (?) против Советской власти, что я не платил налоги и агитировал этим и других коммунаров, что я агитировал не давать лошадей в Красную армию, что я написал сочинения против Советской власти и рассылал их по всей стране и вел агитацию и проч., и т.п.
Молодой следователь Николаев вел себя по-разному: то грубо, дерзко, с ругательствами, но больше спокойно. Называл меня фанатиком, спрашивал о жизни в коммуне, и как-то спросил: «А как ты смотришь на вашего умника Мазурина?» Я сказал, что смотрю на него как на рядового члена коммуны, а что он умнее некоторых людей, так он в этом не виноват.
Среди писем, изъятых в избушке, было и мое письмо к Фросе на Украину, в котором я излагал свои взгляды на всякую земную власть как на ненужное насилие в разумном обществе, и почему я поступаю так, а не иначе в своей жизни. Это письмо тоже было поставлено мне в обвинение.
После следствия нас отправили в Старокузнецкую тюрьму, о пребывании в которой жутко вспоминать. Это двухэтажное деревянное здание. На первом этаже полы бетонные, на втором – деревянные. Маленькие окна с козырьками – это чтобы из камеры не было видно на улицу или во двор тюрьмы, и только виден кусочек неба. В камере двухэтажные деревянные нары, но люди спали в три этажа: одни на полу, хотя он и бетонный, другие – на двух этажах нар. Я не знаю точные размеры камер, но зато знаю, что в каждой камере было по 150-200 человек. В летнюю жару, когда двери камеры закрыты (а они постоянно закрыты), люди сидели и лежали друг на друге. Приводили партию заключенных людей, и охранники, толкая их в дверь на сидящих и лежащих а камере людей, с трудом закрывали дверь. На бетонном полу стояли лужи человеческого пота. Сидели, стояли, лежали голые и как рыбы, вынутые из воды, с разинутыми ртами, махали перед лицами мокрыми рубашками, трусами и прочими тряпками, но было бесполезно – притока свежего воздуха не было, и многие, особенно со слабым здоровьем, падали в тяжелый обморок. Стучали в дверь и кричали, что люди задыхаются и умирают. Наконец охранники открывали дверь и полуживых людей вытаскивали в коридор, обливали холодной водой и, едва приведя в чувство, их снова впихивали в кучу человеческих мокрых живых тел.
Трудно рассказать словами без душевной боли об этих кошмарах, которые творились русскими над русскими же людьми. Наверное, любое животное, попав в это адское общество, сошло бы с ума, но люди не сходили с ума видимо потому, что ум их был уже настолько одурманен и извращен, что они считали это явление нормальным и законным. Власти думали, что они спасают родину от врагов народа и пихали этот же народ в тюрьмы, а запертые в тюрьму в недоумении говорили: «Какие же мы враги народа, если мы такой же народ? Наверно, это недоразумение, и нас выпустят». Но «недоразумение» продолжалось и никого не выпускали, а продолжали арестовывать миллионами других. Кто сегодня сам арестовывал – завтра арестовывали и его.
Я сидел в одной тюрьме с прокурором города Сталинска, который, бывши на воле, издавал приказ на арест меня и других. На мой вопрос, зачем он это делал, он ответил: «Ну, что я мог поделать? Меня давили «сверху», и я выполнял их приказания, а теперь вот и сам за решеткой. Я тебя не знал и не думал арестовывать. Но вот не выполнил план поголовья арестованных – самого арестовали, а завтра будут за решеткой те люди, которые меня арестовали». Это было похоже на сумасшествие. Я нисколько не обиделся на него. Бедный, заблудший человек! Мне было жаль его. Люди не задумываются над смыслом своей жизни и над своими действиями. Пишут книги, журналы, газеты, в которых мало разумного, а больше политики, разъединяющей людей. Какая-то борьба с какими-то врагами, не зная того, что борьба должна быть только со своими эгоистическими безнравственными привычками, и враг только в своей несовершенной душе и в извращенном ложными суевериями уме. Насилуют, арестовывают, расстреливают друг друга, причиняют страдания другим и себе, желая спасти, сохранить и продлить свою личную временную, отдельную плотскую жизнь. Считают свое тело не как орудие души, с помощью которого мы должны работать для единения и помощи друг другу, а как что-то единственно реальное, за которое нужно бороться с такими же эгоистическими личностями, не гнушаясь никакими жестокими средствами. Вот эта ложная вера и порождает наши ненужные страдания и неверие в то, что жизнь в своей основе Единая, Общая, Вечная. 
Я вспоминаю слова Анатолия Фомина, который незадолго до своего ареста говорил: «Да, мы, наше толстовское общество, коммунары, действительно враги народа. Народ хочет воевать – мы не хотим. Народ хочет учить своих детей в государственных школах, извращающих ум, - мы не хотим. Народ хочет платить налоги, помогать и поддерживать насилие – мы не хотим. Народ убивает животных на съедение, ворует, пьянствует, насилует, обижает и оскорбляет друг друга – мы этого не хотим и не делаем. Значит, мы враги этого народа». 
В одной камере со мной сидело много так называемых «образованных» людей, с высшим образованием, которые страдали много больше, чем я, необразованный. Они были оторваны насилием от богатой, сытой, привилегированной жизни и брошены в такие жуткие условия. Обвинялись они в таких чудовищных злодеяниях, о которых они ничего не знали и даже не думали, а поэтому с недоумением спрашивали друг друга: «Кто это и зачем такое придумал?» Они негодовали, возмущались, злились, обвиняя в этом Сталина, Ежова, следователя, прокурора, но они забывали обвинять себя и свою неразумную жизнь, плодами которой они теперь пользовались в тюрьме. «Они честно работали, не задумываясь слепо выполняли все приказания своего начальства, и вдруг их ни за что посадили и наказывают, называя врагами народа, такого же грешного народа, как и они!» Я, необразованный крестьянин, не страдал так, как они. Я ни на кого не обижался, никого не обвинял в этих злодеяниях. Я понимал, что «грех мира – мой грех», что жизнь людей всего мира Единая, Общая, а поэтому и страдания должны быть общие, и было бы эгоистично уклоняться мне от страданий и предоставлять их другим людям. Тем более, что и у меня не мало было грехов по отношению к другим людям и живым существам. Об этом мы часто беседовали с Андреем Совиным, и у нас на душе делалось радостно и спокойно: страдания переставали влиять на нас.
Подружился с нами инженер-железнодорожник Ваня Авзин. Человек умный, скромный, видно по характеру, что он и курицу не обидит, а ему приписывали в вину сказочные небылицы: будто бы он взорвал железнодорожный мост через реку Томь, тот мост, который стоит и поныне невредимый, что он пускал поезда под откос и проч., и т.п. басни. Он негодовал, возмущался на эти лживые обвинения и никак не мог понять, кто и для чего выдумал эту ложь и приписывал ему. После долгих бессонных ночей, прошедших в беседах о смысле жизни, он обнял меня на нарах и сказал: «Да, друг Ваня! Я понял, что это зло мира, и зло общее, и страдаем мы за него все». С тех пор лицо его просветлело и он перестал обижаться и обвинять кого-то в своей судьбе, ибо судьбу люди строят сами себе. Мне до слез было радостно это возрождение души человеческой. Вскоре Ваню Авзина отправили в этап, и он, по-видимому, умер на далеком севере в неволе, но свободный душою.
В июле отпустили домой Андрея Совина, Алексея Шипилова, Николая Слабинского, Сергея Юдина, а Мишу Барбашова отправили в психбольницу. В тюрьме остался из коммунаров один только я. Как же больно было это Фросе и Алику, уже вернувшимся с Украины… О времени приезда Фроси и Алика с Украины я не знал и не мог знать, так как всякое общение с внешним миром было строго запрещено нам, но в этот день (16 мая) я чувствовал себя в камере необычно. Я метался по камере в куче живых тел и несколько раз принимался тайно плакать. Именно в это время Фрося и Алик, сошедши с поезда, ходили возле стен тюрьмы и, ничего не добившись от охраны, ушли домой в Абашево. Ученые это чувство души называют, кажется, телепатией.
После ухода Авзина в этап я подружился с одним чехом – Люско Людвигом Людвиговичем, инженером лесничества. Он вдвоем с товарищем решили нелегально перебраться из Чехословакии в Советский Союз, так как они много наслышались хорошего об этой свободной стране. Через другие страны, окольными путями, Черным морем на весельной лодочке, рискуя утонуть, они причалили к берегу в Ялте, и тут же их арестовали. Продержав шесть месяцев в тюрьме, их отпустили, направив в Сибирь. Людвиг, как специалист по лесному хозяйству, был направлен в Кузнецк, в тайгу, где он нашел себе семью, женившись на русской вдове Ксении Никифоровне (впоследствии я был хорошо знаком с его большой хорошей семьей). Работая в тайге, он хотя и был начальником, но рабочие очень любили и уважали его за честность, за добрый характер, за братские отношения ко всем людям без различия. В 1938 году его арестовали и обвинили как чехословацкого «шпиона», что он якобы «тайно перебрался в Советский Союз с целью перевернуть его»… Вот какой силач и великан был этот Люско, которого боялся Советский Союз, этот сухенький, маленького роста, но добрейший и милейший человек. Последнюю корку хлеба мы делили с ним пополам. Когда в камере люди задыхались без воздуха, и все были мокры от пота, мы с Люско брались добровольно мыть пол в камере. Охранник открывал дверь, мы выходили с ним в коридор, набирали в ведра холодную воду. Мы старались делать это не спеша, чтобы хоть минуту лишнюю подышать свежим воздухом. Помывши и так мокрый от людского пота пол, мы имели право за нашу работу облить себя остатками холодной воды, что было большим удовольствием. Как же много и интересно Люско мог рассказывать разных историй, а также о своих путешествиях по разным странам, где его ни разу не задержали, не спросили документа, не обвиняли в шпионстве. Несмотря на его чешский акцент, он рассказывал грамотно и понятно, и вся камера в 180 человек сидела не шевелясь, до полуночи слушая, а когда рассказ кончался, просили еще рассказать что-либо – так он хорошо рассказывал.
Люско не злился как другие, не возмущался странными, ложными обвинениями, возводимыми на него следователями. Он верил и надеялся на справедливость людей Советской власти, и других успокаивал, говоря: «Это какая-то ошибка. Вот хорошо разберутся и нас всех освободят». Вскоре его и многих других взяли в этом и увезли на далекий холодный север, где он погиб, и вместе с ним погибла его чистая, наивная вера в справедливость людей, власть имущих… 
Все жаркое лето я «пропарился» в старокузнецкой тюрьме, и уже осенью, когда на улице шел снег и в камере дышалось легче, меня перевели в другую камеру, где я встретился с учителем нашей коммунарской школы, человеком высокой, благородной души – Гитей Тюрк. Сколько же было радости при этой нашей встрече! Живя на воле, в коммуне, мы не испытывали столько радости при наших частых встречах. Мы пели с ним потихоньку наши коммунарские песни, рассказывали друг другу стихи, и Гитя декламировал свои, которые он в множестве сочинил в тюрьме, большинство которых звучали у него грустной поэзией, тоской по семье и свободе. Милый, добрый Гитя!.. И этого высоконравственного человека обвиняли за то, что он прививал детям в школе равенство, интернационализм, любовь и жалость ко всем существам на земном шаре… 
Вскоре меня увезли в первый дом НКВД на суд, который был закрытым. Та же комната, тот же судья Тармышев, который в 36-м году судил моего отца и других коммунаров. Во время суда я напомнил судье: «Какая странная судьба. Два года тому назад вы судили моего отца, а теперь и меня, сына. А за что?» «Провинился, так и судим», - сухо ответил он, не поднимая головы. Свидетелями по обвинению меня были: Андреев Иван Иванович, Юдин Сергей, Чекменев Василий и Жевтоватый Онуфрий. На суде их не было, а были только бумаги следователя, которые свидетели подписали под нажимом. Никакого зла я не имею на этих бедных людей, что они под насилием подписались под ложью, да и в живых остался только Андреев.
Суд был коротким. Читают приговор: «Десять лет заключения».
Выхожу с конвоиром в коридор. Там стоит Фрося с нашей новорожденной дочерью Наташей, держа ее завернутой на руках. Лицо ее взволновано. Идем с конвоиром в КПЗ. Фрося идет с нами. Конвоир оказался Человеком. Он шел тихо, не торопя меня и не запрещая разговаривать с Фросей. Я развернул одеяльце и в первый раз увидел мою дочь Наташу. Она крепко спала. Милые, полные, розовые щечки и губы, которые так хотелось расцеловать, но я боялся разбудить ее чистый сон. Нет! Пусть она лучше спит и не открывает глаза на действительность, которая кошмарна… Дойдя до КПЗ, я попрощался с Фросей, а милая Наташенька так и не открыла свои глазки, не увидела своего папу и, может быть, никогда не увидит, а также не увидит и наш милый, добрый, голубоглазый Аленька и бедная моя Фросенька…
На другой день меня увезли опять в Старокузнецкую тюрьму, а через несколько дней собрали большой этап, и я вместе с другими оказался в Новосибирской пересыльной тюрьме. Из Новосибирской тюрьмы нас вскоре погрузили в товарные вагоны и повезли в Томск. В вагонах кормили только хлебом и соленой рыбой, а воды не давали. Люди лизали обмерзшие стены вагонов, болты, дверные железные ручки, а один веселый арестант пел: «Я другой такой страны не знаю, где вагоны лижет человек…» Приехав в Томск, мы промаршировали по заснеженным улицам города с низенькими деревянными домами, и пришли в Черемошники, а оттуда в Тимирязевку, на лесозаготовки, в места, столь знакомые многим нашим коммунарам и другим людям, оставшимся в живых.
Я написал кассационную жалобу на имя Калинина и Крупской, хотя и не вполне надеялся, что она дойдет до них. Вскоре пошли слухи, что Ежова сняли с поста и как будто стало «мягче» в стране. У многих пробудилась надежда на освобождение из плена.
При погрузке сырых бревен на платформы вагонов я сильно заболел радикулитом. Я ходил только согнувшись, с трудом передвигая ноги. Фельдшер (заключенный) не дает освобождения от работы, так как температура у меня нормальная. Я показываю ему свою опухшую, воспаленную поясницу. «Не могу, - говорит, - меня за это самого накажут». Меня сажают в холодный, ледяной карцер, как за отказ от работы. На другой день меня насильно ведут под руки за восемь километров в лес на работу. Придя в лес, мне дают в руки лопату, чтобы я мог работать не разгибая спины, и я очищаю от снега железнодорожную линию. С работы меня опять вели под руки друзья заключенные, а сзади конвоиры подталкивают ружьями, и собаки овчарки рычат. Так длилось целую неделю, пока болезнь не прошла сама собой. Спасибо, товарищи по несчастью поддерживали меня под руки. Видимо, никакая жестокость властей и страдания, переносимые людьми, не могут погасить в душах людей доброты и жалости друг к другу. 
Здесь я встретился с Шипиловым Алексеем Семеновичем, которого снова арестовали и осудили по какой-то другой статье. Но вместе с ним мы пробыли недолго, так как меня и кое-кого других назвали «перследственными» и отправили в Искитим, где мне пришлось еще поработать с полгода на тяжелых работах: каменоломне известняка и погрузке негашеной извести в вагоны. После этой работы мы все откашливались кровью. 
Весной 1939 года меня увезли в Новосибирскую загородную тюрьму. Это огромное пятиэтажное здание, построенное в виде буквы Е. В этой тюрьме находились только «политические». Я попал в камеру к «головке», где было всего четыре человека и я пятый. Один из них, Кайноксин Сергей, москвич, бывший работник Кремля. Это был простой, душевный человек, знающий лично Ленина, Троцкого, Сталина и многих других деятелей, о которых он рассказывал нам и в которых он продолжал верить.
Камера наша была на третьем этаже: чистая, светлая, с койками и постелями с одеялами. Кормили досыта, и каждый день прогулки во дворе в высокой деревянной клетке. Все мы думали, что это настало «потепление». После трехмесячного «курорта» нас однажды вызвали из камеры и, погрузив в «черного воронка», куда-то повезли. Окон в этом автобусе нет, и только в заднюю дверь, выходящую к конвоирам, нам было немного видно наш неизвестный путь. Показалось кладбище. Кто-то из заключенных сказал: «Видно нас везут на расстрел». Но кладбище миновали, и нас привезли в пересыльную тюрьму Новосибирска.
Через несколько дней меня отправили одного в «столыпинском» вагоне в Старокузнецкую тюрьму. Здесь еще месяц шло переследствие, во время которого все свидетели отказались от своих прежних показаний, и меня… освободили, взяв с меня слово, чтобы я не рассказывал, что видел и слышал в тюрьме и лагерях.
Моя жалоба каким-то чудом дошла до Калинина или Крупской, к этим чужим людям, не верившим сказкам о «врагах народа», спасшим много человеческих жизней, как, например, братьев Алексеевых и многих других.